Категории

Польский фактор в истории смутного времени в оценке российской историографии

16 минут на чтение

Роль польского фактора в истории Смутного времени является и для современной российской историографии одной их важнейших проблем в изучении этого переломного периода истории России. При этом современная российская историческая полонистика в исследовании данной проблематики опирается на достижения и основные положения как предшествующей историографии – русской исторической науки ХIХ – начала ХХ веков, так и советской традиции, а также используется ряд положений польской историографии.

В связи с этим для нашей статьи весьма важны положения о наличии фундаментальных идей русской исторической полонистики ХIХ – начала ХХ веков, выдвинутые в 90-е годы ХХ века В.А. Якубским [1]. Он определил общие оценочные подходы российской исторической науки к исторической полонистике как ее фундаментальные идеи [1, с. 11–12]. Они были развитием некоторых более ранних положений о русской исторической полонистике [2–5], а также были впоследствии дополнены [6–16].

 «Воззрения русских ученых ХIХ века на польскую историю абсолютно не поддаются, – писал В. А. Якубский, – строгой раскладке по признаку прогрессивности или реакционности носителей этих воззрений. Разброс мнений по поводу польского прошлого и управляющих им закономерностей не так велик. На почве полонистики отчасти стиралась грань между славянофилом и западником» [1, с. 11]. Отмечая связь теоретико-методологических основ и общественно-политических взглядов представителей полонистики, В. А. Якубский писал: «На авансцену у них вышел тезис о вековом противостоянии России и Польши, причем исторический путь последней был с редким единодушием признан аморальным, несущим беды славянскому миру. Эти идеи, – делал заключение Якубский, – являются фундаментальными» [1, с. 12]. Советское славяноведение, продолжал он, только ужесточило этот подход. [1, с. 12].

Соглашаясь с этим мнением, В. В. Кутявин считает, что часть этих фундаментальных идей была подмечена еще раньше. В частности В.В. Кутявин писал: «Чрезвычайно важно замечание Т. Т. Кручковского [17, с. 80] о том, что при обращении к польской проблематике «размывались четкие границы между либералами и консерваторами» [9, с. 143]. К этому же выводу склоняется и В.А. Якубский, отмечал далее В.В. Кутявин, приводя его тезис о стирании на почве полонистики грани между славянофилом и западником [9, с. 143]. В целом можно отметить, соглашается с этим Н.В. Пислегин, близость позиций консерваторов и либералов по отношению к польскому вопросу [19]. По мнению В. В. Кутявина фундаментальные идеи российской полонистики окончательно оформились в 1860-х годы и стали концептуальной базой для последующей историографии [9, с. 138].

Добавим к этому утверждению, что отдельные тезисы этих фундаментальных положений появились еще в советской историографии [3]. Отмечалось также еще в начале 90-х годов ХIХ века, что русская либеральная историография в своей исторической полонистике во многом следовала за идеями (особенно в рассмотрении истории русско-польского противостояния и борьбы за западнорусские земли, проблематики цивилизационного выбора Польши) националистическо-консервативного направления в русской науке, которое рассматривала историю Польши, и русско-польские отношения сквозь призму борьбы двух начал, двух миров с позиций российского самодержавия [18]. По мнению Л. М. Аржаковой, в этот период в центре внимания всех, кто писал о Польше, преиму­щественно оказывались польско-русские отношения, трактуемые, как правило, в великодержавном духе [20, с. 45]. Получается, делает заключение Кутявин, что русская историография рассматриваемого периода в своем отношении к польской проблематике выражала «русский», т. е. разделяемый самыми широкими общественными кругами взгляд на Польшу, ее историческую судьбу, ее будущее [9, с. 143]. «Долгое время многие интеллектуалы (особенно в России), – продолжает он, – уступали исследование проблем, связанных с нацией, патриотизмом и т.п., мистификаторам консервативной ориентации» [21, с. 56]. «Полонофобия уже с XIX века, – утверждает В. В. Кутявин, – становится неотъемлемым элементом русской культурной и политической традиции [10, s. 414]. По определению Д. В. Карнаухова, в русской, а точнее русскоязычной, научной литературе имперского (дореволюционного) периода интерес к истории Польши, польской историографии в значительной мере подогревался славянофильскими устремлениями авторов, представлявших эту традицию [22, с. 7].

Отмечается так же в научной литературе предмета, что одной из особенностей русской исторической полонистики ХIХ – начала ХХ веков было рассмотрение русско-польских отношений сквозь призму конфессионального фактора и цивилилизационного противостояния [6; 8–11; 13–14; 19–26]. Так, по мнению Л. Е. Горизонтова, вплоть до начала XX века в изучении истории Польши большую, чем для исторической науки в целом, роль играла славянофильская традиция с присущим ей религиозным толкованием общественных коллизий [23, с. 9]. Более того, по мнению М. В. Лескинена, отношение к Польше, польской культуре и к полякам в России в течение длительного времени выстраивалось в рамках конфессиональ­ного неприятия, а с XVIII века переосмыс­ливалось в контексте более общего проти­востояния – русской и западноевропей­ской культур [25, с. 112]. Этот тезис высказывался и в польской науке [27–29]. Противоположность между Россией и Польшей было проявлением, по мнению Ю. В. Самарина, как отмечал М. Серейки, более глубокого и широкого антагонизма двух основных элементов: западно-латинского и восточно-славянского [27, s. 357].

Русская историческая полонистика в основном следовала оценочным подходам националистическо-консервативного направления в русской науке, которое рассматривала историю Польши, русско-польские отношения сквозь призму борьбы двух начал, двух миров, то есть с официальных позиций российского великодержавия. Эти положения русской исторической полонистики независимо от ее направлений, как отмечается рядом исследователей, следует принимать как ее фундаментальные идеи. Эти фундаментальные идеи вполне отразились и на оценке польского фактора в истории русской Смуты.

В советской историографии, несмотря на классовую интерпретацию Смуты, прижилось ряд этих фундаментальных положений русской консервативной исторической мысли, в отношении исторической полонистики вообще и польской роли в ней, в частности [30–38 и др.]. При том, что современная российская историческая наука отошла от советской классовой характеристики причин и характера Смуты, в пользу концепций, рассматривающих Смуту начала XVII века, в том числе как форму гражданской войны, проявление системного кризиса в стране [39–50], она сохранила некоторые фундаментальные идеи русской полонистики ХIХ – начала ХХ веков. Так В. О. Ключевский выдвинул положение, что главная причина Смуты в том, что верховная власть имела аномалию – в ней объединялись два непримиримых начала: царь и вотчинник. Царь был не только верховным правителем (это атрибут государства), но и территориальным владельцем Русской земли (это особенность удела). В таком состоянии государства, согласно Ключевскому, государь выступал как хозяин московской государственной территории [51, т. 3, с. 63], а государство понималось «в смысле вотчины, хозяйства государя известной династии» [51, т. 3, с. 63]. В этом было одно из основных, считал ученый, отличий России от Западной Европы. Это положение Ключевского акцентируется и в современной исторической науке [42, с. 95; 45, с. 93].

Многие русские исследователи XIX века, вслед за еще Н.М. Карамзиным, постоянно подчеркивали, что одной из главных основ московской политики Сигизмунда III был его католический фанатизм, его стремление насадить в России католическую религию. Противостояние России и Польши во время Смуты даже либеральные историки (В. О. Ключевский, Н. И. Кареев) рассматривал как национально-религиозное противоборство. Однако эти элементы не выступали у них столь однозначно как у Н. М. Карамзина или С. М. Соловьева.

Характеризуя общее отношение Польши к России в советской исторической науке, а в период Смуты особенно, следует отметить, что и в ней эти отношения рассматривались как проявление католической экспансии Запада посредством польской интервенции [30–38; 52]. Однако уже в современной российской исторической науке отмечается, что это положение было не совсем столь однозначным, признается, что во время своих переговоров с представителями русского общества Сигизмунд III не предпринимал каких-либо попыток склонить русскую сторону принять католическую религию [47, с. 378]. Эта проблематика в контексте противостояния России и Запада и в том числе и роли в нем польского фактора продолжает исследоваться в современной российской исторической мысли [6; 10; 19; 24; 50; 53–57; 74–75]. Отмечается, в частности, что отношение к полякам в России XVI – XVII веков в значительной мере было обусловлено их приверженностью к иной, а значит в представлении россиян «ложной» вере [53–57; 72].

Рассмотрение этой проблематики польскими исследователи шло совсем под иным углом зрения: они пытались ответить на вопрос: почему в годы Сму­ты, когда в России традиционно сильная центральная власть была серьезно ослаблена или даже на время вообще отсутствовала и правящие круги Речи Посполитой сталкивались непосредственно с разными группами русского общества, им не удалось подчинить это общество польско-литовскому культурно-политическому влиянию, убедить русское общество принять польско-литовские политические институты, сделать Русское государство частью политической системы, во главе которой стояла бы Речь Посполитая [47, с. 12].

С точки зрения представленной еще Н. М. Карамзиным российско-польского противоборства Смутное время в России должно было быть немедленно использовано Речью Посполитой. Этот тезис впоследствии использовалось в советской историографии [185–186], высказывается он и в современной российской исторической науке [47].

Признавалось, что особенно на начальном этапе Смутного времени, до официального вступления Речи Посполитой в войну с Россией, собственно поляки принимали не столь значительное участие в походе Лжедмитрия. Так еще Н. М. Карамзин и С. М. Соловьев проводили различия между польской шляхтой, отправившейся в Россию поддерживать Лжедмитрия II, и руководящими кругами Речи Посполитой. Если первые, по мнению С. М. Соловьева, не преследовали каких-либо политических целей, а просто хотели «пожить за счет Москвы», то уже целью королевского похода для поляков было покорение России Польшей [76, с. 481]. Данное положение было принято большинством русских историков второй половины ХIХ – начала ХХ веков (С. М. Соловьев, Н. И. Костомаров, С. Ф. Платонов), а также и в современной российской науке [47, с. 60]. В то время как в советской историографии действия поляков вместе с Лжедмитрием II оценивались как часть общей вместе с королевской армией польской интервенции [30]. Об этом свидетельствует также характеристика событий Смутного времени в соответствующем томах «Очерков истории СССР» [31] и «Истории СССР» [32].

В современной российской исторической науке утвердилось мнение, что вмешательство поляков в русские дела приобрело массовый характер с появлением Лжедмитрия II, среди приверженцев которого они заняли весьма заметное место. Однако, каких-либо политических планов, касавшихся России, у польских приверженцев Лжедмитрия II не было, нет оснований, отмечается также, говорить и о какой-то целенаправленной политике с их стороны по отношению русскому обществу [47; 49].

Весьма интересно отметить, что русские историки хорошо зная о том, что в составе польско-литовского войска, стремившегося покорить Москву, находилась также и православная шляхта русских земель ВКЛ, однако они в своем большинстве совершенно игнорировал этот факт, практически не отмечая его. Вероятно, они в этом случае шли вслед за политической литературой периода Смутного времени, старающейся не видеть участия русских православных в злодеяниях этого периода, обвиняя в них исключительно католиков и поляков. Это положение сохранилось и в советской науке [30–38]. Как отмечается в современной российской научной литературе русское общество того времени, и прежде всего авторы времени Смуты, не отличали православное население ВКЛ от других обитателей Речи Посполитой [24; 47; 50; 53–57]. В большинстве источников для обозначения жителей Речи Посполитой хотя и употреблялись два разных термина: «поляки» и «литва» (или «польские и литовские люди»), однако они выступали в одном и том же контексте, сопровождались одними и теми же эпитетами и, скорее всего, воспринимались как синонимы. Среди жителей Речи Посполитой, появившихся на русской территории в годы Смуты, таких людей было немало. Но об участии в событиях Смуты «русских людей» из Речи Посполитой в дошедших до нас памятниках не говорится ничего. С редкой последовательностью, пришедшие из Речи Посполитой войска именуются как «польские» или «литовские» люди, с которыми у жителей России нет и, не может, быть ничего общего [47, с. 382]. В. В. Мочалова, рассматривая польскую тему в русских памятниках второй половины XVI века, отметила, что жители Речи Посполитой – «литва» или «поляки», между которыми не делалось какого-либо различия, выступает в этих памятниках, прежде всего, как носители чуждой и неправильной веры [54, с. 38–40].

В русской консервативной историографии (Д. И. Иловайский, П. Д. Брянцев, М. О. Коялович) сложилась точка зрения о единой польской политике периода Смутного времени направленной на полное подчинение России [18]. Исходя из этих идей, советская историография придерживалась мнения, явно позаимствованного в русской консервативной науке, что правящие круги Речи Посполитой в период Смуты последовательно реализовывали сложный, рассчитанный на ряд этапов замысел покорения России и введения католичества [47, с. 370]. Как отмечает современный российский исследователь Б. Н. Флоря, – в отечественной историографии (и не только советской) достаточно распространенным было представление, что между поль­ско-литовскими участниками событий были заранее распределены роли, чтобы обмануть, дезориентировать русское общество и захватить Москву. Исследование всего комплекса источников, продолжает он, показывает несоответствие этого представления известным фактам. В действительности, когда в 1609 году было принято решение о вмешательстве Речи Посполитой в русские дела, то разных политиков этого государства объединяла лишь общая цель – подчинение России польско-литовскому политиче­скому влиянию, превращение Русского государства в часть политической системы Речи Посполитой [47, с. 370]. Главной целью, к которой стремился С. Жолкевский, было добиться избрания русским царем Владислава. Избрание польского принца должно было привести к сближению между Россией и Речью Посполитой, к открытию русского общества для воздействий польско-литовской политической культуры. В перспективе это должно было привести к объединению Речи Посполитой и России в одном политическом организме [47, с. 371].

 В польской науке ХIХ–ХХ веков Сигизмунд III рассматривался преимущественно как виновник поражения польской политики, чаще всего, его политика противопоставлялась планам гетмана С. Жолкевского [58–63]. В новых исследованиях наметился пересмотр таких оценок: московская политика Сигизмунда III стала оцениваться как более обоснованная в реалиях того времени по сравнению с предложениями Жолкевского [64–66]. В современной российской науке при сохранении традиционного подхода отмечается и другая точка зрения: главной целью было добиться избрания царем Владислава, что привело бы к открытию русского общества для воздействий польской культуры и объединению по примеру польско-литовской унии [47, с. 371]. Эти точки зрения существуют и в польской науке [58–66].

В польской и отчасти современной российской науке отмечается, что складывалось убеждение о том, что можно было найти решения московской проблемы не военным путем: обещаниями «прав» и «вольностей» добиться того, чтобы русское дворянство захотело перейти под власть польского короля [47; 64–66]. Рассуждая, таким образом, ведущие политики Речи Посполитой опирались на прошлый исторический опыт, когда желание полу­чить «права» и «вольности» польской шляхты привело к соединению в одном государстве Польши и Литвы. В проектах соглашения между Россией и Речью Посполитой, исходивших от польско-литовской стороны, неоднократно помещался пункт о том, что шляхта и дети боярские должны получить право приобретать земли в другой стране, а также свободно ездить из одной страны в другую «для службы и обученья». Представление о том, что, воздействуя на русское дворянство, можно убедить его в преимуществах моде­ли общественного строя Речи Посполитой и добиться его подчинения, стало прочной частью политического мышления правящей элиты Речи Посполитой, а отчасти и более широких кругов дворянства [47, с. 55–56].

Весьма близкая точка зрения высказывается в современной российской науке: целый ряд условий соглашения обеспечивал сохранение русским обществом под властью нового государя традиционных институтов, а также сохранение самостоятельности и территориальной целостности [47, с. 372]. Б. Н. Флоря считает, что целый ряд условий выработанного в ходе перегово­ров соглашения обеспечивал сохранение русским обществом под властью нового государя традиционных институтов, а также сохранение Русским государством своей самостоятельности и территориальной целостности. Готовность гетмана Жолкевского, продолжает Флоря, пойти навстречу таким требованиям русского общества сделала возможным достижение договоренности [47, с. 372]. Вообще, как отмечается в современной исторической науке, обе стороны вкладывали в достигнутое февральское соглашение разный смысл. Для представителей русской стороны это было соглашение, определявшее условия, на которых сын Сигизмунда III, королевич Владислав, мог бы занять мог бы занять престол [47; 64–66].

Вопрос о февральском соглашении 1610 года с Польшей, как определенной исторической альтернативе развития России, стал подниматься в современной российской исторической науке только в последнее время. Так в одном из новых изданий о альтернативах русской истории обращается внимание на соглашении о возведении на русский престол польского королевича Владислава как о реальной альтернативе прежнего исторического пути России, исходя из того, что этот путь был бы для России однозначно благотворным, тем более, что о характере этой альтернативы можно судить благодаря подробному анализу положения русских землях под литовско-польским владычеством [67]. Вместе с тем присутствует также мнение о том, что такая альтернативность русской истории и продвижение ее по этому пути неизбежно привело бы Россию к дворянской республике, подобной соседней Польше и означало бы привилегированное положение одного сословия и бесправие прочего населения, а также слабость государственной власти [48].

Наиболее высоко в русской дореволюционной науке февральское соглашение оценивал В. О. Ключевский. Историк, отмечая договор 4 февраля 1610 года между польским королем и представителями Боярской Думы, считал, что согласно новым политическим представлениям «поставили королю условием избрания его сына в цари не только сохранение древних прав и вольностей московского народа, но и прибавку новых, какими этот народ еще не пользовался» [51, т. 3, с. 39]. Договор ученый оценивал исключительно высоко: «Ни в одном акте Смутного времени русская политическая мысль не достигает такого напряжения, как в договоре М. Салтыкова и его товарищей с королем Сигизмундом» [51, т. 3, с. 39]. «Совершенной новизной, для старых московских порядков, – продолжал Ключевский, – поражают два других условия, касающихся личных прав: больших чинов людей без вины не понижать, а малочиновных возвышать по заслугам; каждому из народа московского для науки вольно ездить в другие государства христианские» [51, т. 3, с. 39]. Отдельно ученый отмечал, что в этом договоре впервые в российской истории: «Мелькнула мысль даже о веротерпимости, о свободе совести» [51, т. 3, с. 40].

В этом контексте оценивается также правление и падение Лжедмитрия I. В последнее время это положение стало обсуждаться в современной российской исторической науке: в период правления Лжедмитрия I русское общество оказалось открытым для влияния со стороны Речи Посполитой [47, с. 60]. Отмечается также, что низложение Самозванца было результатом совпадения целого ряда неблагоприятных для него обстоятельств, но, несомненно, успеху переворота способствовали раздражение и негодование, которые вызывало пренебрежение к местным обычаям и традициям, которое, подчас демонстративно, проявлял и сам Лжедмитрий I. Уже это обстоятель­ство показывало, считает Б. Н. Флоря, что утверждение пропольской культурно-идео­логической ориентации в русском обществе, даже при благоприятных внешних обстоятельствах, не будет легкой задачей [47, с. 64].

По мнению польской исторической мысли в рамках польского западного влияния в России после сурового управления Ивана Грозного появилась историческая альтернатива более либерального и демократического устройства, так как Боярская Дума, передавая власть королевичу Владиславу, ставила условие, что он подтвердит договор об ограничении власти самодержавия в пользу боярства [68, s. 34]. Однако в силу ряда причин, всё окончилось территориальными уступками, но такая альтернатива существовала [68, s. 34]. Трудно ответить, продолжает З. Мадей, какие результаты принесло бы это устройство в России, так как и в польской традиции оценки его весьма противоречивы [68, s. 34].

Это положение связывалось с тезисом о замкнутости и религиозном характере тогдашнего московского общества. Положение об исключительной нетерпимости, в том числе и в отношении даже православных с Речи Посполитой, и замкнутости тогдашнего московского общества отмечалось еще в русской науке ХIХ века [69]. Сохранилось оно, в том числе и в польском аспекте и в современной российской исторической науке [24; 47; 53–55; 70–71].

Вместе с тем, еще в духе Н. М. Карамзина [72, с. 97], обвинявшего польскую сторону в отказе от условий договоренности принятия московским царем королевича Владислава, отмечается в современной российской науке отказ польских властей от политики соглашения с московским обществом. Утверждается, что создававшиеся объективной исторической ситуацией возмож­ности для диалога между польско-литовским и русским дворянством не были использованы, так как в восточной политике Речи Посполитой получила преобладание иная тенденция, резко расходившаяся с планами и предложениями С. Жолкевского [47, с. 372].

При этом еще Н. М. Карамзин, в традиции восходящей к официальной исторической традиции времени первых Романовых, считал, что соглашение с поляками было выгодно только небольшой группе высшего боярства: «угодное только немногим знатным крамольникам: Салтыкову, Мосальскому и другим тушинским злодеям» [72, с. 129]. Данное положение было впоследствии принято в русской исторической науке и только во второй половине века в специальных работах начали появляться иные подходы, отмечающие довольно широкую социальную базу возможного соглашения с Польшей на условиях договора 1610 года, однако подчеркивающей, что партнерами на переговорах с поляками выступало только боярство (С. Ф. Платонов). В то время как в советской историографии стало традиционным, представление о том, что заключение с Жолкевским соглашения об избрании Владислава было делом рук груп­пы представителей знати, рассчитывавших таким путем приобрести «права» и «вольности» польских магнатов [47, с. 371]. Неизменно подчеркивался классово-сословный характер соглашения с Польшей, да и оно само оценивалось как государственное предательство, когда бояре, обеспечив себе определенные права (прежде всего, власть над крестьянами), действовали заодно с поляками [47, с. 17]. Как отмечается в современной российской историографии, изучение сохра­нившихся источников показало полную ложность такого представления. Условия соглашения об избрании Владислава были выработаны при участии всех «чинов» русского общества, находившихся в то время в Москве [47, с. 371].

Таким образом, современная российская историческая наука в исследовании проблематики польского участия в Смутном времени в России подходит с точки зрения общих концептуальных положений российской исторической полонистики, часть которых унаследована из предыдущей историографической традиции, как дореволюционной русской историографии, так и советской исторической науки.

Т. Т. Кручковский

Facebook Vk Ok Twitter Whatsapp

Похожие записи:

В современных условиях не потеряли своей актуальности взгляды Н.И. Кареева на польский вопрос начала ХХ века. Исходные позиции историка в данной проблеме, её составляющие элементы, эволюция взглядов рассматриваются на фоне общих позиций российской историографи...
Двенадцатитомная «История России» Н.М. Карамзина, как известно, заканчивается окончанием Смутного времени всенародным, как утверждал историк, избранием нового царя – Михаила, родоначальника династии Романовых. Таким образом, историк заканчивал свою повествован...
Знакомясь с работами отечественных ученых, так или иначе затрагивавших эту тему, приходится констатировать тот факт, что историография проблемы сравнительно невелика по объему. В белорусской историографии ХХ- начала ХХI в. обобщающих работ о белорусской истори...