Категории

Новая локальная история в актуальном гуманитарном знании

9 минут на чтение

Новая локальная история, появившаяся в России на волне принятия исторической мыслью мирового научного опыта, на рубеже XX – XXI вв. была воспринята из британской историографии с новыми компаративными и междисциплинарными подходами, методологией и исследовательским инструментарием, заимствованными из гуманитарных и социальных дисциплин.

Британские историки уже в 60 – 80-е гг. ХХ в. стали обращать внимание на социальные группы и общности, вовлеченные в различные процессы, как в масштабах страны, так и на уровне локальной и региональной истории. Объектом внимания становились отдельные аспекты экономической, социальной, интеллектуальной жизни разных слоев провинциального общества в графстве, городе, приходе [17, с. 174 – 183].

В последней четверти XX в. постмодерн обнажил пределы государственной истории. Новая историографическая культура подорвала традиционное различие между тем, что представлялось «главным» в исторических исследованиях (государственная история) и тем, что считалось «периферийным» (локальная история). Поэтому в 80-х гг. XX в. локальная история, имевшая богатейшие традиции в британской историографии, переживает свое второе рождение в процессе становления «новой исторической науки» и превратилась в «локальную социальную историю».

Анализ развития локальной общности социального организма, функционирующего главным образом как естественная форма личных связей людей, предоставил социальным историкам богатые возможности для практического осуществления их стремления к целостному подходу в изучении общественной жизни прошлого на достаточно ограниченном объекте, таком, как деревня, приход, небольшой или среднего размера город. Происходило складывание «новой локальной истории», которую с социальной историей роднил не столько предмет, сколько новаторские исследовательские методики [18, с. 10 – 20].

С конца XX в. дисциплинарная историография стала все четче формулировать задачу выхода исследований за национальный, узко государственный уровень. Неслучайно, раздаются призывы «спасать историю от нации» [4, p. 398]. Усиливающаяся глобальная перспектива заставляет историков рефлексировать о том, что отдельные индивиды не только части наций, но принадлежат всему человечеству. Исторические опыты, отрицающие универсальную законность категории человечества, лишающие других равного статуса, противоречат основам современного общества и целостности истории, поэтому традиционная история, служащая основанием здания нации становится опасна [5, p. 13 – 38].

Как замечает М.Ф. Румянцева, «на протяжении всего двадцатого века – в рамках преимущественно цивилизационных теорий – шел поиск «умопостигаемого поля истории» (А. Тойнби) более широкого, чем государство. Однако на рубеже XX – XXI вв. возникла необходимость выявления новых «умопостигаемых полей истории», более сложных по своей структуре, многоуровневых, взаимно накладывающихся и пересекающихся. Принципиально важно подчеркнуть что, во-первых, эти новые поля могут быть как шире, так и уже по своим масштабам, чем государство, и, во-вторых, могут не совпадать ни с территорией государства или группы государств, ни с территорией имеющихся иных административно-территориальных образований» [20, с. 42]. Поэтому, историки пост-постмодерна откликаясь на вызовы времени, приступив к поиску актуального коэкзистенциального целого человечества, пытаются изучать исторические связи между изменяющимися пространствами, сообществами и локусами. Социокультурная ситуация заставляет осмысливать мир в единстве его многообразия на основе компаративных подходов и делает необходимым поиск – глокального и глобального субъектов исторического действия.

Мне уже приходилось писать, что оформившиеся в это время глобальная, транснациональная и новая локальная истории, при всем своем различии, имеют важный объединяющий принцип, – субъект исторического действия не тождественный государству. В рамках этих направлений исследователи уже не акцентируют внимание на политически ограниченных пространствах, а обращаются к негосударственным акторам истории. Историки пытаются изменить уже известные пространственно-временные структуры, чтобы по-новому организовать исторический рассказ [12, с. 181 – 182].

Можно заметить интересную тенденцию, когда, с одной стороны, историки, изучающие глобальные процессы начинают обращать больше внимание на региональные и локальные объекты, признавая, что локальные исследования получат только определенные достоинства от понимания отношений к более широким образцам и сравнениям [7, p. 43 – 45]. С другой стороны, специалисты в области локальной истории отмечают, что в истории почти все является местным или явно имеет местное измерение. Поэтому сегодня, как подчеркивает А. Кросби, настоятельно необходимо запоздалое осознание, что локальные исследования нуждаются в широком историческом анализе, глубоком, выходящем за границы объектов изучения понимании исторических тенденций и потребностей науки [1]. В данном случае имеется ввиду локалистский подход.

Указанный подход сегодня заинтересовал не только британских исследователей. В 2006 – 2007 гг. американскими историками проводилась серия научных мероприятий, где четко обозначился перенос интереса с истории национальной политики на историю местных органов управления. В американской историографии складывается занимательная ситуация, когда обращение профессиональных историков к локальным объектам происходит без всякой рефлексии о традиционной американской локальной и региональной историях. Современных исследователей можно понять, говоря о «второй попытке» локалистской практики, они акцентируют внимание на широком культурном контексте в противоположность антикварному (изоляционистскому) подходу традиционного локального и регионального историописания [8, p. 525 – 548].

Рефлексия о современном состоянии исторического знания и перспективах изучения национальной и местной историй позволила в 2002 г. ставропольским (Ставропольский государственный университет) и московским (Историко-архивный институт Российского государственного гуманитарного университета, Российский государственный аграрный университет – МСХА имени К.А. Тимирязева) историкам начать процесс институциализации нового направления [16].

Российские историки не остались пассивными, они привнесли в теоретическую базу новой локальной истории своё видение новых инструментальных возможностей и «приспособили» это направление к местным историческим занятиям, сообразно своему пониманию современных научных потребностей. Как через несколько лет после интитуциализации этого направления, заметила Л.П. Репина: «В некоторых отношениях эта научная программа существенно развивает установившиеся в зарубежной историографии подходы» [19, с. 27].

Известно, что современная интеллектуальная история выросла из критического анализа господствовавшей в западноевропейской и американской историографии социальной истории, к которой имеет отношение и история локальная. В нашем случае ирония заключается в том, что российские историки, приступившие к конструированию теоретической базы новой локальной истории, пришли к ней из интеллектуальной истории. Основной отличительной чертой последней сегодня признается широкий контекстуализм, связь изучаемых ею идей с культурным и социальным контекстами, в которых эти идеи рождались, развивались, транслировались, видоизменялись или прерывались.

Неслучайно, в теоретическую основу новой локальной истории был заложен принцип широкого контекстуализма. Историографическая практика новой локальной истории покоится на рефлексии о способности видеть целое прежде составляющих его локальных частей, воспринимать и понимать контекстность, глобальное и локальное, отношения исторических макро- и микроуровней.

Новая локальная история находится в исследовательской области новой социально-культурной истории. Историко-культурный подход помогает переносить акцент с анализа процессов на анализ структур, с линейного исторического метанарратива на локальные социокультурные пространства и их включенность в пространство глобальное, в глокальную перспективу [13, с. 132 – 133].

Такое утверждение покоится не только на рефлексии о новой локальной истории, не имеющей твёрдо установленных образцов, примеров, или аналогий, на которые можно было бы опереться, отсутствие моделей, с помощью которых можно переформулировать проблемы, но и на осознании того, что «исторический ландшафт» не дан историку; историк должен его построить сам. Исследователь, наблюдающий только часть, единичное, не ориентированный на современные историографические практики, не выходит за рамки антикварного отношения к местной истории, поэтому традиционное историческое краеведение обречено на коммуникативную замкнутость в науке. Однако контекстуализм новой локальной истории не угрожает традиционному местному или региональному исследованию, а предлагает возможности понимания и применения новых проектов и нового исследовательского инструментария.

Сегодня и специалисты в области британской локальной истории, подчеркивают настоятельную необходимость осмысления того, что локальные исследования нуждаются в широком историческом анализе, глубоком, выходящем за границы объектов изучения понимании исторических тенденций и потребностей науки [2]. Все это неминуемо рождает потребность в новых подходах и в новой исследовательской проблематике. Времени пост-постмодерна уже не соответствует социальная история 60 – 70-х гг. ХХ в.; теоретики этого направления в XXI в. призывают своих коллег предусматривать возможность исследования над-административных пространств, обращать внимание на над-национальные пространственные объекты [6, p. 613 – 614].

Новая геополитическая и социокультурная ситуация заставляет осмыслить мир в единстве его многообразия на основе компаративных подходов и делает необходимым поиск нового – «глокального» субъекта исторического действия. Новая локальная история отказывается от традиционных территориальных/административных образцов и сосредоточивает внимание на «пространстве» и «пространственных образах», проявляет интерес к «образу жизни», «культурному значению» и т.д. Пространственный подход к исследованию любого локуса несет в себе импульс отказа от обслуживания государственно-этнического нарратива. Погружающийся во фрагментарные, произвольные пространственно-временные ряды историк перестает быть государственным биографом, так как, он не обязательно находит консенсус с метенарративным стилем истории государственной механической сборки территорий [14, с. 207 – 208]. Интеллектуальная история оказала влияние на выработку взгляда новой локальной истории на концепты «государство», «нация», «национализм», «местный национализм», «место памяти», «историческая память», «русский пейзаж».

Историческое исследование не может обойтись без структуры, основанной на хронологии, периодизации или географии. Последняя традиционно ограничивает объект исследования в национальных, региональных или локальных административных единицах. Именно на них ориентировалась традиционная местная история и историческое краеведение. В последние годы историки стали предлагать разные подходы для изучения локальных сообществ. Многие видят выход из традиционной практики местного историописания в поле микроистории. По их мнению, принцип, на котором основывается такое исследование, предлагает интенсивную историографическую операцию, кропотливое изучение небольших территорий и сообществ, проживающих там. Новые методы работы с историческими источниками и микроисторические обобщения, как считают ученые, могут вполне изменить наше восприятие метаисторических обобщений, представленных в виде социальных, экономических и культурных тенденций прошлого [3]. Новая локальная история признает такую практику, но микроистория не может и не должна быть единственным подходом, используемым историком, изучающим тот или иной локус. Следует признать, что это лишь один из инструментов, который помогает исследователю выходить на новый уровень анализа.

Предмет новой локальной истории – субъект исторического действия, не тождественный государству, и его существованию как в историческом (собственно историческое знание), так и в коэкзистенциальном (социокультурная или социолого-культурологическая составляющая) пространстве. Отсюда следует, что государство, нация, локальная общность рассматриваются не как территориально-генетические «закономерности», а как изобретения или конструкции, в истории которых важно выявлять поддерживавшие их культурные факторы, связь социального и культурного пространства, пейзажа и идентичности.

Конституирование новой локальной истории идёт не от объекта исследования (локуса), её организация основывается на методологических процедурах. Новая локальная история это «способ видеть» локальные и региональные объекты не в традиционных границах, а наблюдать связи поперек административных, политических и культурных границ. В отличие от традиционного подхода к изучению местной истории, новая локальная история сама определяет объект своего изучения, он не задан ей заранее территориальными рамками [15, с. 73 – 80]. Принципы и методы новой локальной истории близки, если не тождественны «локалистско-интеграционному» подходу разрабатываемой сегодня в Украине региональной истории (новый регионализм) [11, с. 15].

Новая локальная история выполняет в наши дни важную культурную функцию, изучая любое сообщества через формулу «локус – как общность, основанная на различии», поэтому исследования открываются не только своей мультисоциальной, но и мультикультурной сторонами [9, с. 16 – 18]. Таким образом, новая локальная история представляет собой экстравертный тип знания, который, обеспечивает воспитание столь необходимой толерантности за счёт понимания и принимания другого как Другого [21, с. 399]. Тем самым новая локальная история бросает вызов национализму и местной ксенофобии, дает возможность находить иные темы в пределах бόльших социальных и культурных структур.

Как нам уже приходилось указывать, современная информационная культура преобразует наше социокультурное пространство, демассифицирует его, ускоряет движение общества к разнообразию. Новые средства информации ставят человека в иные, нежели ранее связи с внешним миром [10, с. 7]. Проводимые межвузовским центром «Новая локальная история научные интернет-конференции («Новая локальная история: методы, источники, столичная и провинциальная историография» (май 2003 г.); «Новая локальная история: пограничные реки и культура берегов» (май 2004); «Новые исследовательские практики изучения местной истории» (октябрь 2005); «История города и села: теория и исследовательские практики» (ноябрь 2006); «Новая локальная история: город и село в виртуальном и интеллектуальном пространствах» (декабрь 2007); «Новая локальная история: хронотоп сельской и городской истории» (декабрь 2008) [16], подтверждают, что развертывающаяся сетевая парадигма все больше определяют структуру научных исследований.

Маловичко С.И.

Развитие методологических исследований и подготовка кадров историков в Республике Беларусь, Российской Федерации и Республике Польша: сборник научных статей; под науч. ред. проф. А.Н. Нечухрина. – Гродно: ГрГУ, 2011.

Facebook Vk Ok Twitter Whatsapp

Похожие записи:

На рубеже ХХ и XXI в. историки стали проявлять особое внимание к осмыслению своего вклада в познание мира в ХХ в., к изменению статуса истории как науки и профессиональной самоидентификации, а также потребности общества в историческом знании и роли профессиона...
Устная история – одно из сравнительно новых направлений исторических исследований. В эмпирических исследованиях устная история служит в качестве методологии и метода. Как метод она применяется в различных современных новых направлениях (история повседневности,...
Першыя пакаленні чытачоў і навукоўцаў сабралі з «Новай зямлі» шчодры «ўраджай» самых непасрэдных уражанняў, уражанняў пазнавальных, і цераз гэтую пазнавальнасць надта блізкіх. Паверхня твора акаймавалася ўстойлівай і ганаровай характарыстыкай, калі і сама ацэн...