Грамадскія рухі і палітычныя партыі ў Беларусі
            (апошняя чвэрць ХІХ – пачатак ХХІ ст.)

  Матэрыялы Рэспубліканскай навуковай канферэнцыі
             (Гродна, 23-24 кастрычніка 2008 г.)

                 

 

УДК 321.72

 Г.И. Близнец

 Уроки российского парламентаризма начала ХХ века

 В статье рассмотрены основные аспекты формирования парламентаризма в Российской империи в начале ХХ века.

 Изучение российского историко-политического опыта начала XX в. способствует более глубокому осмыслению социальных реалий белорусского общества, позволяет яснее представить себе трудности и возможности нашего движения к демократии и правовому государству.

В России начала века налицо были все признаки кризиса политического режима, в характеристике которого профилирующим являлось монопольное положение харизматического лидера – «самодержца». Любой том «Полного собрания законов Российской империи» убеждает в том, что решение по даже мелкому, частному вопросу нуждалось в санкции царя. Он персонифицировал гипертрофированную роль государства как в отношениях собственности и механизме их реализации, так и во всех других сферах жизни страны. Чтобы сохранить эту роль, правящая элита стремилась «упростить» политическую систему, хотя усложнение структуры общества и его задач требовали обратного.

На рост оппозиционных настроений в обществе, на крупномасштабные социальные конфликты власть отвечала лишь паллиативными мерами в сфере политического устройства. Бурные события осени 1905 г. заставили Николая II подписать Манифест 17 октября «Об усовершенствовании государственного порядка», где объявлялось о введение в России «незыблемых основ гражданской свободы». Государственная дума провозглашалась «законодательным учреждением», к участию в котором обещалось привлечь «по мере возможности» те слои населения, которые были отстранены от выборов в «булыгинскую» Думу [1, c. 199].

Последовательное проведение провозглашенных 17 октября принципов могло привести к оформлению конституционного строя. Однако уже в конце 1905 – начале 1906 г. власть принимает ряд ограничивающих гражданские свободы «временных правил». В апреле 1906 г. появляется текст новой редакции «Основных государственных законов». Из этого «кодекса Николая II» исчезает определение власти монарха как неограниченной, но остается ее обозначение – явно двусмысленное – как «самодержавной». Наиболее радикальная 86-я статья «кодекса» гласила: «Никакой новый закон не может последовать без одобрения Государственного Совета и Государственной Думы и воспринять силу без утверждения государя-императора», т.е. за монархом оставалось последнее слово, причем не определялись необходимые процедуры продвижения законопроекта в случае несогласия с ним императора. Следующая 87-я статья предусматривала возможность в случае прекращения или перерыва деятельности Думы и Госсовета проводить обсуждения законопроектов в Совете министров с последующим утверждением их царем в форме «высочайших указов», сразу вступающих в силу. Причем за царем сохранялось право прерывать заседания Думы и Госсовета. Император мог проводить законы в виде единолично им утверждаемых «актов верховного управления» [2, c. 139]. В исключительной юрисдикции самодержца оставались руководство внешней политикой, финансами, армией и флотом, назначение на высшие должности в госаппарате. Все остальные государственные институты носили вторичный характер. Номинально напоминавший некоторые западноевропейские аналоги, российский парламент (Государственная Дума – «нижняя» палата плюс Государственный Совет – «верхняя» палата) на самом деле таковым не являлся. Институционально не объединенные, функционально эти «палаты» противостояли друг другу.

Государственный Совет оставался средоточием высшей бюрократии. Избрание половины его членов (другая по-прежнему назначалась царем) ничего по существу не меняло – состав Госсовета обеспечивал его полную управляемость, а без одобрения Госсовета рекомендации Думы автоматически блокировались. В ряде случаев Госсовет оказывался правее самого императора. Законодательные права Думы ограничивались в специальном законе, регламентировавшем ее деятельность («Учреждение Государственной думы»): «Государственная Дума может возбуждать дела об отмене или изменении действующих и издании новых законов, за исключением основных государственных законов». Как уже отмечалось, вне компетенции Думы изначально были оставлены иностранные и военные дела. Фактически Дума не контролировала и госбюджет. Если он не утверждался ею, то правительство получало деньги в размере прошлогодних смет. Формирование кабинета министров, выбор его главы, точно так же, как и курс правительства, определялись императором. Правительство было ответственно перед ним, а не перед законодательным органом. Реальных рычагов воздействия Дума не имела и в этой сфере. За период действия I и II Думы царь утвердил 612 законодательных актов, из них лишь 3 обсуждались и были одобрены Государственной Думой и Государственным Советом [3, c. 266].

Представительный характер Думы сводился на нет избирательной системой. Выборы в I и II Думу проходили по сословным и имущественным куриям. Для каждой из них были определены свои нормы представительства. В многоступенчатых выборах не принимали участия женщины, военные, учащиеся, многие нацменьшинства. Разогнав сначала I, а затем и II Думу, самодержавие совершило 3 июня 1907 г. конституционный переворот, одновременно изменив избирательный закон – без рассмотрения его Думой. Новый закон ужесточал требования имущественного ценза, урезал крестьянское и рабочее представительство, увеличил прерогативы помещиков, резко сократил квоту для национальных окраин. Это обеспечило реакционный состав III и IV Думы, практически нелегитимных в глазах значительной части населения.

Таким образом, формально законодательные и независимые Дума и Госсовет фактически исполняли роль «законосовещательных» учреждений, причем отражали мнение лишь имущей части населения империи. По всем позициям они были зависимы от монарха и исполнительных органов власти. На довольно непродолжительный период (1905 – 1907 гг.) блок государственных институтов империи утратил признак системности. Её фактически восстановил третьеиюньский переворот, но не на новой (либерально-демократической) основе, а на старой – авторитарной.

Кризис, который переживал режим, не стал стимулом для выработки продуманного курса реформ и консолидации вокруг него правящего лагеря. Позиция монарха, довлевшего на всех своим авторитетом, не была последовательной. Поддержка Николаем II реформаторских усилий Витте и Столыпина носила условный, ограниченный характер, самодержец явно не осознавал необходимости предлагавшихся ими преобразований. Правящая элита, вынужденная под давлением обстоятельств допустить оппозицию к участию в политической жизни, продолжала высокомерно игнорировать ее, провоцируя процесс радикализации общества. Деятельность даже либералов приобретала все более ярко выраженный антисистемный характер. Уже в феврале 1911 г. октябрист В. А. Маклаков заявлял: «Идея центра, идея совместного обновления России правительством с Думой погибла…» [4, c. 57]. С. Н. Булгаков с болью писал: «В сущности, агония царского самодержавия продолжалась все царствование Николая II, которое все было сплошным и непрерывным самоубийством самодержавия… через все бесчисленные зигзаги своей политики и последний маразм войны» [5, c. 296].

Манифест 17 октября и избирательный закон были результатом не сознательно избранной стратегии, а следствием экстраординарных обстоятельств. Вместо того чтобы принять новые условия политической игры, правящая элита постоянно стремилась восстановить status quo, свою монополию на принятие решений. Результатом стало обострение противоречий, рост конфронтационности, утеря властью легитимности в глазах общества, в конечном итоге – насильственное устранение с политической арены – обвал 1917 г.

В массе своей правящая элита так и не доросла до осознания необходимости крупномасштабных реформ во всех основных сферах жизни общества. Властьпридержащие не понимали необходимости целостного курса, реализующего реформаторскую программу на основе гражданского согласия, уступок новым социально-политическим силам.

«Огромная, превратившаяся в самодовлеющую силу, русская государственность боялась самодеятельности и активности русского человека, она слагала с человека бремя ответственности за судьбу России… Государство должно стать внутренней силой народа, его собственной положительной мощью, его орудием, а не внешним над ним началом, не господином его» [6, c. 66].

 

По материалам: Грамадскія рухі і палітычныя партыі ў Беларусі (апошняя чвэрць ХІХ – пачатак ХХІ ст.): матэрыялы Рэсп. навук. канф. (Гродна, 23-24 кастр. 2008 г.) /ГрДУ імя Я.Купалы; рэдкал.: І.І. Коўкель (адк. рэд.) [і інш.]. – Гродна: ГрДУ, 2009.

 

Внимание!  Ссылки в тексте оригинальны, однако в электронной версии статьи не приводятся! Ссылайтесь на автора статьи и сайт!

 

 

 

 

Яндекс.Метрика