Политморфология государства. Связность государства правом

Проблема гарантий в российской государствоведческой мысли свое адекватное выражение получила в теории правового государства. Эту теорию либеральные государствоведы начали активно разрабатывать со второй половины XIX века, что было обусловлено социально-историческими процессами развития тогдашнего общества и государства. Исходя из имеющегося объема отечественных и зарубежных представлений о правовой государственности, они создали оригинальную и содержательную систему взглядов о господстве права. Основой создания этой системы стал либералистский принцип личности. «Великий смысл развития демократических начал, за которое боролись и борются народы, заключается в том, что только таким путем – и никаким иным – может быть достигнуто обеспечение права, а стало быть, и интересов общества, и отдельных личностей в государстве. Ведь интересы человеческой личности и ее достоинство составляют конечную цель всех политических движений и переворотов, подчеркивал в начале XX века известный философ права Л.М. Родионов, – а так как сознание современного человечества говорит о равном достоинстве каждой личности, то справедливое государственное устройство должно обеспечить способностей, удовлетворение всех разумных потребностей» [57, с.16]. Теоретический концепт правового государства, естественно, представлял собой идеальный архетип, требуемый для анализа. Содержание его составляли такие понятия, как а) правовая связанность государства; б) верховенство закона; в) принцип разделения властей; г) правовая защита личности, которые стали предметом детального политико-морфологического рассмотрения, выявляющего базисные субэлементы в каждом из них.

Необходимость ограничения государства признали все российские государствоведы. Но как и в какой мере? Ответы в литературе были разными. Ее анализ показывает, что при всем многообразии предлагаемых «рецептов» выделялись два ведущих, определяющих: а) ограничение деятельности государства посредством внешних форм, типа – «гражданское общество» или «местное самоуправление» и б) самоограничение. Другими словами, ограничение деятельности государства извне и изнутри. Место и роль гражданского общества в системе гарантий была рассмотрена мною в предыдущей главе, местного самоуправления будет освещена далее; здесь же мы остановимся на внутренних механизмах, к которым русские государствоведы относили: 1) Конституцию как средство формального ограничения пределов деятельности государства; 2) установленные в конституции и считал, что именно конституцией и других законах формы деятельности государственной власти; 3) пределы, устанавливаемые явлениями социально-психологической жизни людей.

Представитель «классической школы» А.Д. Градовский усматривал предел государственной власти в конституции и считал, что именно конституцией ограничивается государственная власть [15, с.3, 4]. По его мнению, основным и общим признаком конституционной формы является то, что можно назвать «самоограничением» государственной власти, в силу чего эта власть не является абсолютной, в чьих бы руках она ни находилась, в руках народа или монарха с народным правительством [15, с.3]. Юридическим выражением такого самоограничения А.Д. Градовский считал основные законы, или конституции. В них содержатся те юридические и политические положения, в пределах которых должны действовать все государственные власти, не исключая и власти законодателей. Сама законодательная власть связана конституцией. Законы, исходящие от нее, должны быть конституционны; в противном случае они не имеют обязательной силы. Конституция является как бы законом, поставленным над всеми факторами государственной власти, которые должны сообразовать с высшим законом свои действия в области законодательства, суда и управления.

Из отождествления правового и конституционного государства исходил В.М. Гессен, выводивший правовую связанность государства из принципа разделения властей. Развивая теорию самообязывания, правовым он назвал государство, которое признает обязательным для себя как правительства, создаваемые им же, законодателем, юридические нормы [11, c.132]. Исключая принцип равновесия властей, В.М. Гессен утверждал, что, законодательствуя, государство свободно: «оно не связано положительным – обычным и законодательным правом» [12, с.11]. Подобно немецким юристам О. Майдеру и П. Лабанду, русский государствовед полагал, что законодательная власть по своему существу не может быть ограничена законом. В лице же своей правительственной власти то же государство – правящее, а не законодательствующее, и потому ограничено действующим положительным правом. Издавая закон, государство связывает и обязывает тем самым не только подчиненных ему индивидов, но и самое себя. Закон налагает известные обязанности на граждан, предоставляя соответственные права правительству; но в то же время закон налагает известные обязанности на правительство, предоставляя гражданам соответствующие права. Правовое государство, по его мнению, в своей деятельности, в осуществлении правительственных и судебных функций связано и ограничено правом, как каждый гражданин состоит под правом, а не вне и не над ним [12, с.12]. Таким образом, подчинение праву В.М. Гессен сводил к подчинению закону.

Отрицать подзаконный характер законодательной деятельности считал недопустимым А. Рождественский. По его мнению, осуществление законодательной деятельности возможно только в конституционных формах; иначе это будет можно только в конституционных формах; иначе это будет противозаконный или революционный акт. Всякий закон, принятый законодательной властью, он считал обязательным и для последней, пока он не отменен другим законом; законодательная власть так же не может нарушать принятого ею закона, как и всякая другая власть, не будучи преступной. В этом отношении положение законодательной власти совершенно аналогично положению правительственной, поскольку речь идет о распоряжениях последней. А Рождественский пришел к выводу, что правовой характер законодательной деятельности не может подлежать сомнению, а потому вообще не может подлежать сомнению правовая связанность государственной власти [58, с.118-119, 274]. В политико-правовой мысли России конца XIX – начала XX века распространенным было суждение о том, что государственную власть ограничивают установленные конституцией и другими законами формы ее деятельности. Так, А.С. Алексеев в 1905 году писал, что «верховная власть связана не властью организованных общественных факторов, а законами, которыми она определяет пределы и формы своей деятельности» [3, с.193]. По его мнению, правовой порядок закрепляет за людьми, образующими государственные органы, право повелевать, вызывающее обязанность повиноваться. Право повелевать является не естественной, природной силой, а определяется юридическими нормами. Государственная власть является юридической величиной и как таковая внешнего бытия не имеет. Она не субстанция, а функция. Утверждая, что государственная власть есть обусловленное государственной организацией право государственных органов повелевать, А.С. Алексеев этим самым утверждал, что власть государства по самому своему существу есть власть ограниченная. Юридические нормы, образующие государство, одновременно ограничивают и связывают государственную власть; таким образом, власть государственных органов основана на праве и правом связана [4, с.43-51, 54]. Юридическое бытие государственных органов русский государствовед считал совершенно независимым от людей, его образующих: оно обуславливается исключительно теми правовыми нормами, которые определяют его структуру. Правовой порядок, очерчивающий компетенцию различных государственных органов, определяет их организацию и степень власти [4, с.58-64]. Н. И. Палиенко из признания государства юридической личностью не делал выводы о самоограничении, самообязывании государства. В рассуждениях немецких юристов, находивших аналогию юридической автономии государства в нравственной автономии личности, представитель русского юридического позитивизма усматривал не юридическое, а нравственное ограничение государственной власти [47, с.44, 45]. Сам же Н.И. Палиенко обращал особое внимание на отдельных лиц, осуществляемых государственную власть, отыскивая таким образом юридические ограничители государственной власти. Он считал, что властвующие в государстве лица не являются субъектами своих личных прав власти, но лишь лицами, на которых государство возложило обязанность осуществлять его власть, право приказания и принуждения в определенном правом объеме. Коль скоро эти лица действуют в пределах указанной им правом компетенции, они выступают в качестве органов государства [48, с.391]. Право как выражение воли единой юридической личности государства обязательно для всех лиц в государстве, в том числе для тех, кого оно призывает к осуществлению своей власти. Поскольку же властвующие действуют правомерно как органы государства, они не могут быть отделены от самого государства [38, с.44, 45]. Осуществляющие государственную власть связаны законом не в качестве простых граждан, а именно в качестве проявителей государственной власти. Если, следовательно, для осуществления государственной власти существуют обязательные нормы, они не могут не обязывать и государство, тем более что государство не может иначе проявить свою власть и волю, как через посредство людей, призванных быть его органами [46, с.322, 323].

Власть государственная как власть, организованная правом, может осуществляться только в правовых формах. Органы государства, выражая волю государства, могут действовать лишь согласно с правом (то есть, с законами, согласно Н.И. Палиенко) и в формах, указанных законом. В противном случае их воля и действия не будут волей и действиями государства или его органов, но лишь волей частных лиц, юридически необязательной или даже в известных случаях преступной, как нарушение обязанностей, возлагаемых на них законами государства [49, с.28].

Установленными конституцией и другими законами формами деятельности ограничивал государственную власть и А.А. Жилин, считавший государственный орган не неким естественным созданием, но известным техническим термином для обозначения определенных отношений в государственном союзе, создаваемом наличным правопорядком. Именно из того, что функции государственной власти осуществляются различными органами, и следует рассматривать вопрос о связанности этой власти положительным правом. Отождествляя государство и его органы, как Н.М. Коркунов и Ф.Ф. Кокошкин [30, с.211], А.А. Жилин считал, что правительственные и судебные органы в своей деятельности подчинены праву. Известное же ограничение законодательных органов заключается в том, что они обязаны соблюдать законы, пока их не отменили, и в числе них и те формы, которые установлены для их деятельности. Но и сами эти формы деятельности могут быть законодательным порядком отменены и заменены новыми, раз только соблюдена процедура, установленная для этой отмены. Не существует закона, неприкосновенного для верховной власти. По мнению А.А. Жилина, формально-юридическая власть государства в лице ее правосозидающих органов безгранична [19, с.82, 83]. Фактическим ограничением для них являются вместе с тем такие факторы, как международное право (договоры и принятые в международном общении обычаи) и естественно формирующееся обычное право внутри государственных границ. Государственная власть в творчестве и деятельности своей является, таким образом, связанной.

Особое внимание исследованию правового самоограничения государственной власти на основании установленных в конституции и других законах форм деятельности уделял С.А. Котляревский. Сам термин «самоограничение» он рассматривал в двух вариантах: 1) самоограничение в пределах абсолютизма (власть самодержца как источник всякой другой власти в государстве не может не иметь пределов, и пределы эти есть ее самоограничение); 2) самоограничение, связанное с переходом к конституционному строю (подобное ограничение не отменимо односторонним актом монарха, является юридическим ограничением его воли). Второй вид самоограничения имел место в Основных Законах от 23 апреля 1906 г., с введением в действие которых Россия, по мнению С.А. Котляревского, стала конституционным государством [34, с.7].

Коренную предпосылку самого принципа правового государства С.А. Котляревский сформулировал как относительную взаимную независимость права и государства [33, с.36, 37, 234]. По его убеждению, правовое ограничение включает в себя нечто большее, чем простое упорядочение проявленной власти. Предпосылки подобного самоограничения, условия возникновения двусторонних норм обнаруживаются в переходе к общим для всех подвластных нормам, в требовании одинакового повиновения от этих подвластных, хотя бы еще не наделенных какими-либо публичными правами. Здесь уже есть признание со стороны власти известного принципа равенства, которым она будет руководствоваться.

Пусть достижения принципа верховенства права С.А. Котляревский видел в разделении властей, посредством чего в свою очередь достигается баланс сил. По мнению русского государствоведа, государства начала XX века, а именно конституционные государства, основаны на «взаимодействии и системе противовесов, из которых создается основное равновесие, соответствующее двум основным государственным стихиям – элементу силы и элементу права. Мысль о возможности изгнать первый и сделать государство исключительно организацией права, сделать его … правовым до конца, есть … утопия не только теоретически ложная, но и практически вредная, но остается задача равновесия» [34, с.193].

Отдавая должное значение конституционному элементу, С.А. Котляревский в то же время не отождествлял правовое и конституционное государства. Если первое есть понятие метаюридическое, то второе совершенно умещается в рамках юридического анализа, который устанавливает отчетливую грань между государством конституционным и абсолютным. Правовое государство относится к миру идей, но идей неизменно осуществляющихся. Конституционным же можно признать всякое государство, где народное представительство участвует в осуществлении законодательной власти, то есть, где законом в формальном смысле признается лишь акт, изданный с согласия народного представительства.

Доказывая невозможность для государства стать правовым до конца, С.А. Котляревский исходил не только из квиетизма населения, низкого уровня его правовой культуры. Решающее значение он отводил инстинкту политического самосохранения, который присущ всякому жизнеспособному государству при самых различных формах правления. Каковы бы ни были политическая сфера или социальный состав государства, оно не отдаст себя на гибель лишь для того, чтобы проявить свою преданность правовым началам. Государство обречено на жертвы для обеспечения своей безопасности. Это выражается в умалении того правового положения, которым обычно используются члены государственного союза. Однако если государственная необходимость не допускает полного осуществления правовых идеалов, то не менее необходимы правовые гарантии против того, чтобы злоупотребляли ссылками на нее и оправдывали всякий произвол [32, с.235]. А.А. Жилин также считал, что хотя власть суверенного государства обязана уважать правопорядок, «но в силу основного принципа публичного права о праве государства на самосохранение и развитие в патологические моменты политической жизни суверенное государство не может быть лишено юридической возможности стать выше положительного формального права для осуществления возложенных на него высших культурных задач и идей справедливости» [18, с.279].

Многие дореволюционные ученые связывали пределы государственной власти с явлениями социально-психологической жизни людей. Так, Н.И. Палиенко, исходя из того, что государственная власть в основе своей есть явление коллективно-психологического характера, пришел к выводу, что подавляющей принудительной силы, находящейся в распоряжении властителя в качестве мотивации поведения подвластных, мало. Нормы, законы есть «внешне императивные нормы», и для государства обязательность их обуславливается тем психологическим фактором, который в огромной мере обусловливает и самую силу государства, его власть – признанием со стороны подвластной моральной авторитетности, пользы, рациональной необходимости подчинения таким нормам [46, с.336, 337]. Таким образом, воля подвластных важна не менее, чем воля властвующих. Именно она должна служить базисом для объяснения отношения права к государству.

Следует отметить, что воздействие сознания подвластных как одной из социальных сил, которые могут сдерживать государственную власть в границах права, далеко не безгранично. На власть воздействует также множество других социальных и социально-психологических факторов. Сильная власть моет как учитывать мнение народа, так и вообще с ним не считаться. Поэтому уже современник Н.И. Палиенко Л.Н. Фатеев высказал сомнение, будет ли для властителя, как и для подвластных, иметь значение внешняя императивность права, если, например, властитель станет утверждать, что у подвластных не созрело еще созрело еще сознание обязательности для него, властителя, какого-либо закона [66, с.26]. Связанность властителя этим законом зависит от его воли и сознания – признает он наличие такого сознания у подвластных ил нет. В этой связи следует указать, что сознание подвластных не следует считать единственным условием обязательности норм для властителя. Для властителя сознание внешней императивности для него самого им не установленных норм и соответственное соблюдение их обусловливается сознанием им самих основ своего властвования и, само собою разумеется, фактическими гарантиями для поддержания силы законов [46, с.339].

Используя результаты психологического анализа права, Н.И. Палиенко дал формально-юридическое объяснение связанности государства правом. Сам властитель может быть связан устанавливаемым им нормами не потому лишь, что обязательность этих норм основана на его собственном убеждении и желании, но и потому, что в этой социальной массе, властителем которой он является, созрело сознание и признание обязательности и для него норм, декларируемых им самим. Тогда эти нормы отрешаются в сознании подвластных от воли властителя, объективируются и противопоставляются властителю как связывающие его внешнее определение деятельности, независимо от его произвола, субъективных убеждений и воли. Таким образом, нравственные ограничители у Н.И. Палиенко объективируются и принимают форму формальных, юридических ограничителей. В подданных государства и их нормативных убеждениях заключается не нравственное, свободное самоопределение властителя, а правовое, внешнеимперативное его определение [46, с.338-342].

На основе психологического анализа сущности государственной власти С.А. Котляровский пришел к выводу, что между психологическими основами власти и правовыми формами, в которые она облекается, имеется глубокая связь. В сознании членов государственного союза должна образоваться прочная ассоциация: правовой характер власти обеспечивает ее общеполезное применение; признание в ней социальной функции устраняет элемент личного, безответственного деспотизма, и это есть путь к достижению справедливости [24, с.386, 387, 403].

Для процесса сближения права и силы необходимо высокое правосознание народа, сознание каждым ценности права. Категорично сформировав данный постулат, сам С.А. Котляревский рассматривал его пессимистично: государство, как считал он, даже в высших своих формах все же рассчитано на глубокие несовершенства человеческой природы и в этом – глубокое противоречие идеи «совершенного правового государства». В то же время взгляды эти не выражали полную безнадежность; по его мнению, поступательное движение государства к праву и справедливости не было бы возможно, если бы у ряда поколений не оставалось смутного предчувствия, что их усилия по утверждению начала права соответствуют какой-то разумной и благой силе, открывающейся в мироздании [33, с.414-415].

Оригинальное обоснование правовой связанности государства, основанное на философии неокантианства, мы находим у Б.А. Кстяковского. По его мнению, каждое абсолютистское государство неизбежно должно перерасти в государство конституционное и правовое. Государство как единственный создатель правовых норм само вынуждено соблюдать созданные им же правовые нормы. Следуя, Г. Кельзену, Б.А. Кистяковский считал, что с расширением сферы господства права последнее «перестраивает государство и превращает его в правовое явление или в создание права» [24. с.595]. Известные отношения господства и подчинения утверждаются и укрепляются благодаря идейному оправданию их. В правовом государстве они закрепляются в правовых нормах. Фактические отношения должны приравниваться к должному в правовом отношении. Все, что не находит себе оправдания, изменяется и согласовывается с тем, что должно быть. Таким образом, над властью все более приобретает господство правовая идея, идея должного. Только если власть соответствует тому, что должно быть, только если она ведет к господству идеи права, только тогда можно оправдывать ее существование, только тогда можно признать ее правомерной [24, с.478; 25, с. 39, 40].Б.А. Кистяковский, как и В.М. Гессен, отождествлял правовое и конституционное государства. Основными принципами конституционного и правового государства он считал: наличие известных границ для проявлений государственной власти, ее ограниченность и подзаконность; господство объективного права; солидарность народа и власти; примирение социальных противоположностей; общественный или народный характер правовой государственной организации; устранение анархии, дезорганизации, создаваемой полицейским государством. Задача правового государства заключается в осуществлении «солидарных интересов людей» [24, с.559-570, 601; 25, с.6, 7]. Отсюда – вывод о надклассовом характере правового государства. Правовым, как считал русский государствовед, может быть государство как буржуазное, так и социалистическое, хотя последнее, создающее гармонию между личностью и государством, образует наиболее развитый, высший тип правового государства [24, с.570-592]. Путь построения социалистического государства он видел в реформировании буржуазного правового государства.

Народному правосознанию и праву, создаваемому общественными организациями, как факторам, ограничивающим государственную власть, особое значение придавал Н.И. Лазаревский. Он считал, что подчинение государственной власти обусловливается в конечном итоге тем, что население и органы власти сознают свою обязанность подчиняться законам. Сознание обязанности повиновения государству и у обывателей, и у отдельных органов власти имеет свои пределы, поскольку возможны коллизии правовых и иных ценностей, например, религиозных. Эти пределы в сознании народа всегда неопределенны, в то время как требования закона четко определены, имеют объективную форму, поэтому коллизия между личным правосознанием и требованием властей в подавляющем большинстве случаев разрешается в пользу властей. Но именно потому, что в конечном счете принудительная сила государства коренится в известных правовых представлениях населения, в этих же правовых представлениях она может найти и свои правовые границы [36, с.26-28].

Н.И. Лазаревский считал, что хотя государство в известных случаях выступает как юридическое лицо, все же «юридической конструкцией, которая подходила бы ко всем случаям, является конструкция его как совокупности юридических отношений» [36, с.55]. Если государство было бы в правовом отношении не ограничено, то не могло бы быть юридических отношений между гражданином и государством. В действительности же они возможны: если формально и не ограничена, то только верховная власть, которая всегда могла бы отменить данную свою обязанность, а обязанность государства по отношению к обывателю всегда приходится осуществлять такому органу государства, который законом связан и отменить его не может.

Механизмы ограничения государства началами права анализировал и видный представитель русского неокантианства, глава московской школы философии права П.И. Новгородцев. Он стремился поставить государство «в зависимость от идеального представления о праве», которое называл естественным правом с изменчивым содержанием [44, с.511]. По его мнению, для обоснования связанности государства правом необходимо признать некоторую норму, стоящую над государством. Такая норма не может исходить из воли государства и входить в состав создаваемого им права. Это может быть только лишь норма нравственная, норма права естественного. Только признав идею естественного права, можно понять связанность государства правом как обязанность, вытекающую из принципов, а не как фактическое самоограничение, зависящее от произвола [43, с.440]. Один из сподвижников П.И. Новгородцева, Е.Н. Трубецкой также подчеркивал, что необходимость «повиновения обществу» определяется тем, «что так нам предписывает внутренний закон нашего разума, некоторая повелительная норма, которая господствует в нашем сознании» [65, с.49]. Как считал П.И. Новгородцев, нравственная связанность государства относится не к каждой отдельной норме, а ко всему праву в целом. Она означает такое отношение к праву со стороны государства, при котором власть считает себя связанной теми нормами, которыми она связывает подвластных. Права, которые требуются самой идеей права, - это неприкосновенные, неотчуждаемые права, например, права личности. Нравственное сознание, подвластных может вооружаться против известной нормы, раз она вступает в противоречие с. нравственным сознанием, считает ее для себя нравственно необязательной и жаждет ее отмены государством. Определяющим критерием является соответствие норм положительного права нравственной идее. На этом покоится идея международных обязательств, признание неотчуждаемых прав личности, сила конституционных гарантий. Сама прочность государственных обязательств зависит от интенсивности нравственного сознания, оказывающего влияние на государство. П.И. Новгородцев подчеркивал, что отрицание неотчуждаемых прав лежит вне сферы реальной власти культурного государства. Такие постоянные элементы существующего правопорядка являются как бы материальным пределом законодательной власти государства. Это сознание некоторых постоянных и твердых элементов правопорядка нашло для себя яркое воплощение в идее конституций и конституционных гарантий. П.И. Новгородцев пришел к выводу, что правовая связанность государства имеет в действительности не только формальный, но и материальный характер. В существующем правосознании государство имеет перед собою некоторый молчаливо им признаваемый предел [44, с.514, 515].

П.И. Новгородцев писал, что право, и правовое государство для настоящего времени являются «этическим минимумом, обеспечением элементарных условий общежития» [41, с.12]. По его мнению, в жизни современного ему государства есть возможности для признания некоторых общих и объединяющих все правовых основ, имеющих сверхклассовый и общечеловеческий характер. Теория правового государства предполагает некоторое общее и объединяющее всех граждан государственное право, по его убеждению, уже осуществляющееся в действительности и которое на высших ступенях правового развития становится все более властным фактором государственной жизни.

Наконец, еще одна позиция в объяснении правовой связанности государства – ограничение государства правами гражданской свободы. Об этом весьма убедительно писали многие известные русские государствоведы. Н.М. Коркунов считал, что личность противопоставляет власти свои интересы, отстаивая и оберегая их, что приводит к созданию юридических норм, разграничивающих интересы власти и отдельных личностей. Государственная власть в своих проявлениях оказывается ограниченной правами гражданской свободы, среди которых он выделял: свободу индивидуальную; свободу слова; свободу общения: свободу религиозную [30, с.419, 423]. Объяснение М.Н. Коркуновым правовой связанности государства взаимосвязано с его оригинальным пониманием государственной власти. Меру и границу власти он видел в степени сознания зависимости. В отличие от авторитетного во второй половине XIX века немецкого правоведа Р. Иеринга, считавшего, что «для полного установления порядка необходимо… содействие обеих сторон: той, которая руководит им, и той, которая соблюдает его...» [21, с.253], Н.М. Коркунов в теории, названной им теорией «субъективного реализма», абсолютизируя активность подвластного субъекта, объяснение явлений властвования видел только в субъективном сознании зависимости. Смешивая власть государства с фактической зависимостью людей друг от друга, Н.М. Коркунов считал, что государственная власть – это сила, обусловленная осознанием зависимости от государства [30, с.419, 423]. Исходя из подобного понимания государства и государственной власти, он пришел к выводу о том, что одним из оснований, побуждающих власть подчиняться началам права, является чувство законности, лояльности, которое может развиться в гражданах только при том условии, что сама власть в своей деятельности будет являть пример строгого уважения к праву. Другим таким основанием является подчинение деятельности всех органов власти определенным законам. Только при этом условии, по его мнению, государственные учреждения будут органами власти, исполнителями ее велений, а не самостоятельными властителями, действующими каждый в соответствии со своим особым интересом и потому деятельностью своей не упрочивающими целость и единство государства, а разрушающими его. Власть ограничивает сама себя в интересах свободы, в интересах возможностей отдельных сословий, местностей, граждан [30, с.206, 207, 422].

Ф.Ф. Кокошкин, ученик А.С. Алексеева, считал, что государственная власть есть власть правовая, а не сверхправовая. Государство должно быть подчинено праву [28, с.142, 203]. По его мнению, до учреждения законодательной власти при безграничном господстве обычая государство было полностью связано правом. Когда на место обычая был поставлен закон, и государство, получив законодательную власть, стало активным органом общественного правосознания, оно не перестало быть подчиненным праву не только в смысле самоограничения установленными им самим нормами, но и в смысле ограничения нормами, в своем действии не зависящими от государственной власти. Сила таких норм обусловлена тем, что они вытекают непосредственно из общественного признания (в форме обычая или общественного провозглашения). Этими нормами, абсолютно (или относительно) ограничивающими государственную власть, являются: 1) международное право; 2) основные начала государственной организации; 3) основные права граждан [28, с.145, 146].

Подобно многим своим современникам, Ф.Ф. Кокошкин считал, что законодательные постановления, определяющие основные начала государственной организации, сами по себе не могут абсолютно ограничивать государственную власть, ибо они не могут быть отменены тем же порядком, каким установлены. Смысл их заключается не в том, что они устанавливают известные положения, а в том, что они провозглашают или формулируют нормы, по мнению законодателя, непосредственно проистекающие из общественного правосознания. А те принципы государственной организации, которые прочно вошли в народное правосознание, непосредственны и для учредительной власти. Кроме того, признание населением государственной власти обыкновенно бывает не безусловным. Обязанность повиновения власти признается лишь при условии выполнения самой властью своих обязанностей. Эти обязанности абсолютно связывают государственную власть, так как они являются условиями ее признания, иначе говоря, ее существования. Эти обязанности по отношению к подданным как к отдельным лицам, или, что то же, основные права граждан [28, с.144, 145, 146].

Формально неограниченной считал законодательную власть и Ф.В. Тарановский. Начало законности, применительно к законодательству, выражается лишь в соблюдении порядка издания законов. Под законностью правления он понимал такой порядок, при котором закон признается высшей нормой деятельности государства, и отправление всех функций государственной власти в принципе совершается на точном основании существующих законов. Закон определяет порядок и содержание деятельности судебных учреждений и устанавливает компетенцию, порядок и образ деятельности административных органов. Суд и управление становятся, таким образом, подзаконными и по форме, и по содержанию своей деятельности [62, с.486; 543, с. 497].

В развитии правового государства Ф.В.Тарановский различал две стадии: первая характеризуется установлением законности правления, вторая еще и признанием субъективных публичных прав подданных, становящихся в силу этого гражданами. По его мнению, законность правления и система субъективных публичных прав взаимно восполняют друг друга и в своей совокупности обеспечивают полное осуществление идеи правового государства. С признанием субъективных прав подданных в организацию властвования вводятся новые элементы, и прежде всего всемогущее (абсолютное) государство встречает на своем пути самоцельную и самоценную личность как реальный предел для воздействия власти [62, с.491]. По убеждению русского государствоведа, признание начал неприкосновенности личности и частной собственности, как бы узко оно не формулировалось и как бы не проводилось, все же знаменует собою известное самоограничение государственной власти во имя законных прав частных лиц [63, с.53].

Таким образом, отстаивая теорию, которую развивали Н.М. Коркунов и Ф.Ф. Кокошкин, Ф.В. Тарановский обосновал конституцию, согласно которой «абсолютизм власти устраняется, и над суверенитетом государства надстраивается суверенитет права» [62, с.515]. По его мнению, чтобы внушить подданным беспрекословное повиновение праву не за страх, а за совесть, и чтобы придать юридическим нормам устойчивость, государственная власть из разумного расчета сама подчиняется действию ею же устанавливаемого права. Благодаря этому право приобретает обязательность двустороннюю, - и для подвластных, и для самой власти. Указанная двусторонняя обязательность юридических норм вытекает не из приоритета права перед государством, не из метаюридической сущности права, а из эмпирического самоограничения государства, руководимого разумным расчетом [62, с.513].

Таковы, с нашей точки зрения, основные, наиболее значимые и авторитетные позиции, сложившиеся в дореволюционной государствоведческой мысли по поводу такой важной черты правовой государственности, как правовая связанность государства. Резюмируя их, надо сказать, что суждения ученых об ограничении государственной власти конституцией (А.Д. Градовский, В.М. Гессен, А. Рождественский) интересны тем, что в самом факте ее наличия уже заложено признание властителем своей большей или меньшей ограниченности в существовании власти.

Авторы, считавшие, что государственную власть ограничивают установленные конституцией и другими законами формы деятельности (А.С. Алексеев, Н.И. Палиенко, С.А. Котляревский, Б.А. Кистяковский, А.А. Жилин), справедливо обращали внимание на конституционные и законодательные формы упорядочения государственной деятельности как на механизм воплощения конституционной нормы жизни. Если представители первого направления указывали, в каких пределах может действовать государственная власть, но не указывали, как именно она должна действовать, то сторонники второго четко определяли формы ее деятельности (процедуру). Эта позиция как бы дополняла первую.

Весьма логична и позиция авторов, объясняющих связанность государственной власти посредством психических реакций: а) правовой идеей (С. А. Котляревский, Б.А. Кистяковский, Н.И. Лазаревский); б) нравственной нормой (П.И. Новгородцев, Е.Н. Трубецкой). Решение вопроса сводилось к обоснованию юридического ограничения государства его собственными законами, которые являлись прежде всего не выражением воли государства, но выявлением правовой идеи как независимой от государства психической силы, выступающей внешним авторитетом для самого государства. Законы в силу этой идеи являются обязательными правовыми нормами для самого государства, вытекающими из психической силы правовой идеи, властвующими над людьми, и, следовательно, над государством как человеческим союзом. Другими словами, правовая идея, заставляющая государство подчиняться его же собственным законам, таким образом, обращает их во внешние для него самого нормы. Благодаря именно правовой идее возможен процесс сближения права и силы, интенсивность которого находится в прямопропорциональной зависимости от уровня культуры народа.

Русские ученые, считавшие, что государственная власть ограничена правами гражданской свободы (Н.М. Коркунов, Ф.Ф. Кокошкин, Ф.В. Тарановский), правы, если отождествлять государство и его органы. Если в основных правах граждан можно видеть ограничение чьих-либо прав, то только прав отдельных органов власти, обеспечивающих осуществление этих прав, которые сведут права граждан к нулю, явятся их отрицанием. Налицо, следовательно, умаление роли государства как самостоятельного правового установления и переоценка возможностей его органов, призванных выполнять функций государства.

В оценках русских государствоведов относительно правовой связанности государства, как показывает содержание их трудов, не было единства. Различие подходов объяснялось, прежде всего, разнообразием философско-методологических принципов и приемов в объяснении сущности государства и права, повлекших относительно разные концепции «правового государства».

Обобщая содержание проанализированных позиций, можно различить два варианта решения вопроса о правовой связанности государства: с точки зрения должного и с точки зрения сущего.

В первом случае задача сводится к тому, чтобы объяснить обязанность государства подчиняться праву наряду с другими субъектами права – гражданами и юридическими лицами. Позитивистская трактовка предполагает при этом обязательное отыскивание юристом в действующей нормативной системе той нормы, которая предписывает государству конкретную обязанность. Если же такая норма найдена, перед ним возникает новая задача: найти юридическое обоснование обязательной силы для государства этой нормы. И так - до бесконечности.

Решение же вопроса при помощи этики, путем обоснования нравственного долга государства выходит за пределы области юридической и вторгается в сферу метаюридическую. Обоснование правовой связанности государства идеей естественного права есть обоснование с позиций идеала, который еще не достигнут, но который должен быть достигнут (если же вообще недостижим, то к нему следует постоянно стремиться). Принимая упрек своих оппонентов, что идеал – это не правовая норма, что он не может обязывать государство или ограничивать его подобно нормам права, ряд ученых (П.И. Новгородцев, Е.Н. Трубецкой) стремились объяснить правовую связанность государства не желаемым и не достижимым естественным правом, а естественным правом как нравственным началом, действующим наряду с правом положительным. Это, например, право на достойное человеческое существование, которое должно лежать в основе правопорядка [42, с. 127].

С точки зрения сущего вопрос сводится к тому, чтобы объяснить существующий в действительной жизни факт правовой связанности государства. Государство придерживаться правовых норм заставляет соотношение социальных сил внутри и вне его. Только равновесие сил властвующих и подвластных заставляет власть соблюдать право. То же самое следует сказать и о гражданах. Сильная власть может не считаться с правом, но когда граждане чувствуют ослабление власти, не сознают обязательности для себя законов, это ведет к диктатуре (при наличии в руках властителя достаточных фактических гарантий для поддержания силы законов) или к анархии (при их отсутствии). Хотя равновесие сил в обществе зависит не только от моральных факторов, но и от фактических гарантий для поддержания силы законов, сказанное не снижает роли именно моральных факторов. Для нормального существования общества, тем более для правового государства, необходим высокий уровень правовой культуры (и культуры вообще) как у подвластных, так и у властвующих.

Ослабление государственной власти часто ведет к нарушению подвластными прав других подвластных, к подавлению меньшинства большинством, одной личности личностью другой. Узурпация этой власти меньшинством ведет к диктатуре, к нарушению правовых норм. Но не менее опасен переход власти к большинству, когда у власти - дилетанты в политике, некомпетентные в вопросах права. Именно при таком правлении чаще всего нарушаются не только положительные правовые нормы, но и естественные права личности, причем нарушение это оправдывается интересами народа.

Таким образом, обеспечение правовой связанности государства является, по-видимому, относительным, поскольку процесс самоограничения государства им же созданными законами не может иметь стабильного характера. Происходит это в силу того, - как верно сегодня замечает Л.И. Веленто, - что «государство имеет постоянную тенденцию к расширению сферы деятельности» [10, с. 14]. Это прекрасно понимали и сами российские государствоведы. По их мнению, соотношение между правом и государством может быть различным и зависит оно от разных факторов и условий. Критериями отнесения государства к правовым могут выступать: стабильность общества, оперативность государственной деятельности, относительная удовлетворенность граждан деятельностью государства. Достижение этого зависит как от правовой культуры населения, так и от способности представителей власти удержать баланс на данном уровне в соответствии с законными процедурами.

Государство как гарант человеческой свободы (Интерпретация русской формы раннего политического либерализма) / В.Н. Ватыль. – Гродно: ГрГУ, 2001. – С.133-198