Основные тенденции развития методологии изучения миграционных процессов в эпоху глобализации

Развал СССР, а с ним и уход в небытие последней автаркии в новейшей истории ознаменовал собой не только завершение эпохи биполярного мира, но и положил начало его глобализации. 90-е гг. XX – начало XXI в. характеризуются интенсификацией миграционных процессов, интегральной частью которых является репатриация (возвращение на родину). В отличие от мигрантов предыдущих поколений у иммигрантов новой волны отсутствует ультимативная установка на интеграцию в общество стран-реципиентов, а их самоидентификация плюралистична: синхронно индивидуальная и коллективная, моно- и полиэтническая [1]. Проживая одновременно в нескольких местах и будучи включенными таким образом в более чем одно сообщество, они создают новые взаимозависимости, развивают и поддерживают множественные семейные, экономические, социальные, политические, организационные и религиозные отношения, пересекающие географические, культурные и политические границы. Возникновение подобного рода социальных сетей способствует трансформации мигрантов в трансмигрантов, а существующим диаспорам придает характер транснациональных сообществ [2], претендующих на место равноправного партнера во внутриполитической и социально-экономической жизни стран прихода.

С начала «большой алии» (осень 1989 г.) и по май 1999 г. из СССР/СНГ в Израиль на постоянное место жительства (далее – ПМЖ) прибыло 790 476 чел., среди которых 240 402 (30,4%) были выходцами из Российской Федерации, 249 103 (31,5%) – из Украины, 127 927 (16%) – из Беларуси, Молдавии, Литвы, Латвии и Эстонии, 154 465 (19,5%) – из республик Средней Азии и Кавказа [3]. Еще около 140 тыс. чел. приехало за период с мая 1999 г. по декабрь 2002 г. [4]. К началу 2003 г. численность репатриантского сообщества выходцев с советского/постсоветского пространства в Израиле составила около 1 млн. чел или 20% его еврейского населения.

Если за период первых двух волн массовой репатриации (середина 1950-х гг. и начало 1970-х гг.) число этнических неевреев (члены смешанных семей) и неевреев по Галахе (потомки по мужской линии от смешанных браков) было на уровне статистической погрешности, то в ходе «третьей» ситуация меняется коренным образом. Как свидетельствует статистика в 1989 – 1995 гг. данная категория олим охватывала 17% вновь прибывших, в 1995 – 1998 гг. – 40%, а в 1998 – 2001 гг. – уже 75% [5], всего около 30% от общего числа выходцев из СССР/СНГ. Почти тот час же по прибытии в Израиль внутри «русского» репатриантского сообщества, которое изначально не являлось гомогенным, начали формироваться три доминирующие группы. Первая, условно назовем ее «израильтяне», выражала готовность к «растворению» в местном социуме, но при условии создания собственных независимых общественных организаций, за которыми был бы признан общенациональный статус. Вторая, самоназвание «иммигранты», представленная как евреями, так и неевреями, отстаивала идею «изоляционизма» или, проще говоря, «русского культурного гетто». Наконец, третья, так называемые «евреи из СССР/СНГ», ратовала за «интеграцию без аккультурации», то есть за приобщение к новой для себя культуре при непременном сохранении своей «русской» идентификации (языка, культуры и традиций) [6].

Настоящие идеи в качестве политических лозунгов впервые были сформулированы накануне очередных 1992 г. выборов в Кнессет. Свое нежелание полностью интегрироваться и ассимилироваться новые граждане объясняли тем, что стремление израильского истеблишмента унифицировать культурное наследие, привезенное с собой олим, в угоду поведенческим стандартам и ценностям уроженцев страны – сабр в современном демократическом обществе не приемлемо, поскольку нарушает одно из базисных прав человека – право на свободу выбора. Фактически это означало, что традиционно проводимая с момента провозглашения независимости государственная политика «плавильного котла» потерпела фиаско.

Как видим, алгоритм поведения репатриантов в эпоху глобализации, несмотря на отсутствие сугубо национальных и религиозных противоречий, а также предоставление им режима наибольшего благоприятствования (автоматическое наделение гражданством, освобождение от уплаты налогов на 5 лет, субсидируемое жилье, социальные пособия, бесплатное обучение азам иврита и т.п.), во многом схож с поведением иммигрантов в других странах.

Для поиска ответов на вызовы времени и с целью формирования соответствующей программы действий в Израиле, подобно другим современным государствам, органы исполнительной и представительной власти, политические партии и объединения прибегают к услугам социологов. Как результат в начале 1990-х гг. появилось значительное число социологических исследований, посвященных выявлению природы, сущности и генезиса так называемого «русского» репатриантского сообщества. Их авторы – адепты различных научных концепций постструктурализма, мультикультурализма и др., применяя, по сути, одинаковые методики и методы, тем не менее, приходят к разным, а порой и взаимоисключающим выводам. Так, часть из них убеждена, что отделенная от уроженцев страны ментально-культурным комплексом, «русская» улица представляет собой «квазиобщину» [7]. Другие видят в олим субэтнос с присущими ему культурно-этнической автономией, вынужденно изолированной средой общения, собственными формами социальной и культурной жизни [8]. Третьи считают репатриантское сообщество временной, относительно гомогенной структурой, лишенной определенных статусов, ролей и иерархии [9]. С точки зрения четвертых, переселенцы из Азии (Узбекистан, Казахстан, Кавказ и др.) и Европы (Украина, Россия, Белоруссия) – иммигранты [10]. Пятые утверждают, что сплотившиеся под зонтиком русского языка новые граждане страны вовсе не гетерогенная лингво-культурная общность или русскоязычное гетто, а классическое структурное этнообразование, аналогичное существующим в США или Германии – община [11].

В силу специфики своих дисциплин историки и антропологи подключились к изучению данной проблемы несколько позже. Их работы, как правило, основаны на методологии и идеологии исторического континуума. Рассматривая историю Государства Израиль как историю иммиграции, они отводят центральное место в своих исследованиях датировке и интерпретации конкретных событий, а также периодизации проблемы. В качестве критерия используются два показателя: массовый характер переселения и наличие лидерской (лидерских) группы (групп) интеллектуалов-репатриантов, способных выработать стратегию поведения, направленную на защиту экономических и социально-политических интересов дважды соотечественников [12]. Правда, схожесть подходов не сумела обеспечить консенсуса по выше перечисленным вопросам и среди этих авторов.

В нач. 2000-х гг. свет увидел ряд монографий, в которых на основе классических теорий М.Вебера, Э.Дюркгейма, Г.Гадамера, М.Харриса и др., предпринимается попытка обобщить накопленный представителями различных наук о человеке и обществе опыт по изучению проблемы интеграции репатриантов из СССР/СНГ в израильское общество [13]. Настоящие исследования можно считать успешными лишь частично, так как их авторам не удалось преодолеть разногласия при разработке единого понятийного аппарата и с его помощью унифицировать методологический подход к изучению причин, побуждающих новых граждан в стране прихода устанавливать этнические границы.

Неспособность представителей одной отдельной взятой или нескольких родственных дисциплин добиться искомого результата исключительно квантитативными и социологическими методами подвигла мировое научное сообщество выдвинуть на XIX международном конгрессе исторических наук в Осло (2000 г.) в качестве первоочередной задачу развития и обеспечения взаимного обмена достижениями между всеми науками о человеке и обществе [14]. Тем самым, продолжающийся вот уже более 100 лет знаменитый Methodenstreit – «спор о методе» официально вступил в свой третий этап. С целью стимулировать изыскания в области методологического взаимодействия наук о природе и наук о духе Европейский Фонд научных исследований (European Science Foundation) объявил о проведении  ежегодного конкурса на соискание грантов [15]. Анализ появившихся за истекший период работ позволяет констатировать, что выявление природы, сущности, генезиса сознания и самоидентификации мигрантов на современном этапе ведется по трем магистральным направлениям: 1) основные методологические и гносеологические принципы междисциплинарного подхода к изучению проблемы в долгосрочной перспективе; 2) особенности функционирования сообществ мигрантов как социальной демографической структуры в процессе погружения в иную лингво-культурную среду обитания; 3) эволюция мировидения, личностных и групповых потребностей, установок, отношений, интересов и ценностных ориентаций мигрантов под воздействием микро- и макросреды страны-реципиента в ходе конкретного взаимодействия людей.

Настоящий дискурс проходит между адептами идиографического и номотетического подходов в рамках двух парадигмальных схем: «развитие истории» и «создание истории». Каждая из сторон утверждает, что исчерпывающий ответ на следующие вопросы: должны ли гуманитарные науки строиться по образцам естествознания; есть ли методологическое единство наук с эмпирическим базисом, либо следует автономно развивать исследовательскую методологию в каждой отдельной области, можно получить лишь на основе ею разработанной теоретической базы [16].

Так, известный российский историк Ю.Афанасьев считает, что точкой отсчета при междисциплинарном агрегировании естественных, общественных и культурологических наук является признание несводимости человеческого бытия ни к форме жизни природы, ни к социальному феномену, ни к явлению культуры, поскольку системная целостность человека является трехсторонней – био-социо-культурной. Такого рода сопряжение порождает «новое методологическое системное целое – гуманитарное» и, как результат, ведет к выделению особой группы наук в познавательной деятельности человека – гуманитарных: например, историческая социология, историческая психология, историческая антропология и др. Гуманитарное знание призвано преодолеть односторонне изучение человека только как природного, биологического существа, или как носителя некоей социальной функции, или только как хранителя культурной информации. Гуманитарные науки призваны «схватывать» человека в его целостности [17].

Схожей точки зрения придерживается и социолог А.Черных. Исходя из положения М.Вебера, что в основе деления наук лежат «мысленные» связи проблем, она предлагает стирать грани между отдельными дисциплинами о человеке и обществе на основе учета исторического характера объекта исследования. Это позволит создать специализированную и высокоинтегрированную «историческую социальную науку», способную интерпретировать, систематизировать, квантифицировать, рассказывать и объяснять [18].

Не трудно заметить, что выше приведенные концепции так или иначе базируются на разработанной еще школой «Анналов» (сегодня ее принято называть «новой исторической наукой») – теории «глобальной истории» [19], охватывающей даже такие сферы жизни общества, которые не имеют или почти не имеют истории, а порой выступают ее тормозом и не осознаются человеком. Речь идет об области слияния мышления с поведением, а именно: традициях, обычаях, нравах, верованиях, привычках, способах мировосприятия, картинах мира, запечатленных во всех созданиях человека и особенно языке, словом, обо всем, что принято называть «народная», преимущественно устная, почти не оставляющая по себе письменных свидетельств, культура. При этом отмечается, что индивидуальное мировидение – только один из вариантов коллективного мировидения, а ментальность имеет определенную функцию движения исторической жизни, образует некую целостность, сложную и противоречивую картину мира и является, прежде всего, категорией исторической науки. В результате такого подхода возник ряд течений в историографии: история ментальностей [20], микроистория [21], историческая антропология [22], историческая демография, а также более узкие – история женщин, старости и т.д. Весь этот конгломерат научных направлений именуют историко-антропологическим и даже современной версией «новой исторической науки», которая претендует на изучение практически всех сфер действительности, но в проекции человеческих представлений, а именно: исторической реальности, предстающей в тех или иных вариантах языковой репрезентации (нарратив). При этом сознание трактуется как совокупность текстов, признается возможность множественной интерпретации каждого текста, а общество и культура видятся единством размытых, дезинтегрированных структур (семья, сообщество и т.д.). Статус определяющего методологического принципа познания индивидуальных и социальных практик нарратив обрел в конце 80 – начале 90-х гг. ХХ в., что хронологически совпало с началом «большой алии» в Израиль.

Обращение к нарративу для выявления механизма взаимодействия социальных структур с конкретной деятельностью людей на микроисторическом уровне есть ничто иное как идеографический подход к проблеме: перенос интереса с объективных социальных явлений на отдельного человека, его жизненный опыт, привычки, навыки, суеверия, неповторимый взгляд на мир, круг чтения, взаимодействия с другими людьми и т.п. Сбор информации о субъекте исследования (репатрианте) проводится качественными (аналитическими) методами: кейс-стади (case-study), этнографическое исследование, биографический метод (устная история, история жизни) и др. [23]. Соответственно теоретико-методологической основой создания релевантных баз данных выступают, прежде всего, феноменологический подход и экзистенциальный анализ.

Выявление степени влияния процесса интеграции/абсорбции на сознание, мировидение, мышление и поведение выходцев СССР/СНГ на микроисторическом уровне [24] последние 20 лет проводилось, в основном, с применением биографического метода и представлено в литературе, прежде всего, гендерными исследованиями [25]. Наибольший интерес для авторов представляют данные об утрате социального статуса в результате репатриации и безуспешных попыток адаптации к вновь сложившейся ситуации [26], сексуальности и семейной жизни [27], сексуальных домогательствах [28], семейных кризисах [29], неполных семьях [30], смешанных браках.

В истории Государства Израиль алия 1990-х гг. с советского/постсоветского пространства отнюдь не единственная и далеко не первая. Несмотря на это исследования массовых волн репатриации в другие исторические периоды на микроисторическом (качественном) уровне в литературе, практически, отсутствуют, если не принимать во внимание небольшую по объему статью «Запоздалый сионизм» [31], написанную с применением метода «кейс-стади».

В отличие от сторонников идеографического подхода адепты номотетического считают, что постмодернизм, феминология, герменевтика как, впрочем, и другие антисциентистские направления, в плане выявления особенностей формирования и специфики функционирования механизма репатриантского сообщества свой потенциал исчерпали. Наряду с этим они отмечают, что повсеместная значимость логики, обобщений, систематических сравнений, проверки гипотез, стимулирующего характера взаимообмена познавательными методами и средствами говорят в пользу глубокого единства наук с эмпирическим базисом [32]. Контрапунктом спора между идеографией и ее парной категорией номотетикой служит предлагаемое школой «Анналов» понятие «историческое время». Преодолеть существующие методологические разногласия при обращении к номологическому подходу на современном этапе исследователи все чаще пытаются, опираясь на учение М.Вебера об «идеальных типах» [33]. «Идеальный тип» – это мыслительная конструкция, своеобразная теоретическая схема, которая, строго говоря, не извлекается из эмпирической реальности (утопия). В повседневной действительности «идеальный тип» не встречается. Под «идеальным типом» подразумевается некая идеальная модель, характеризующая сущность оптимальных общественных состояний (власть, межличностное общение, индивидуальное и групповое сознание), которая является инструментом для познания исторической реальности и современного мира. Использование «идеального типа» во времени и пространстве (генетический подход) необходимо для выработки понятийных конструкций, которые помогали бы исследователю ориентироваться в многообразии исторического материала, в то же время не «вгоняя» его в прокрустово ложе предвзятой схемы, а трактуя его с точки зрения того, насколько реальность приближается к идеально-типической модели. «Идеальный тип» не является гипотезой и потому не подлежит эмпирической проверке, выполняя скорее эвристические функции в системе научного поиска. Вместе с тем, он позволяет систематизировать эмпирический материал и интерпретировать актуальное состояние дел с точки зрения его близости или отдаленности от идеально-типического образца. При создании модели  «идеального типа» учитываются четыре главных аспекта: политика, хозяйство, религия, положение на международной арене [34].

Попытки применить «идеальный тип» в качестве инструмента научного теоретического познания и понимания феномена иммиграции в эпоху глобализации в литературе предпринимаются вот уже более пятнадцати лет. В ходе развернувшейся дискуссии по таким направлениям как транснационализм и религия, транснационализм и диаспора, двойное гражданство, транснационализм и ассимиляция авторы столкнулись с необходимостью переосмысления доселе казалось незыблемых понятий «государство», «нация», «гражданство» [35], а также классической теории диаспоры [36]. Конструируя соответствующий «идеальный тип», исследователи исходят из следующего тезиса: галут 2000 лет являлся символом уникальности исторических судеб еврейского народа, однако «девятый вал» миграции 1990-х гг. смешал обитателей планеты до такой степени, что к началу XXI в. ситуация кардинально изменилась. Сегодня в мире практически нет этноса, хотя бы часть которого не проживала в диаспоре [37]. Аналогичные процессы наблюдаются и на постсоветском пространстве, где с распадом СССР во вновь возникших независимых государствах в 90-х гг. стали формироваться еврейские диаспоры России, Украины, Белоруссии и др. Те же, кто эмигрировали, влились в аналогичные диаспоры США, Германии и др. стран. Высказывается мнение, что даже в Израиле выходцы из СССР/СНГ живут в диаспоре [38].

Действительно, правовая категория «советское еврейство» в конце ХХ в. канула в лету, и потому на первый взгляд предлагаемый силлогизм с точки зрения формальной логики кажется безупречным. Однако анализ его предиката показывает, что в нем стоит знак равенства между двумя взаимоисключающими понятиями: галут (в переводе с иврита – изгнание) и диаспора (в переводе с греческого – колонизация, переселение), а посему с предлагаемым выводом согласиться нельзя. Подобный софизм отнюдь не безобиден, поскольку извращает социально-историческую действительность и, тем самым, оставляет вне поля зрения исследователя тот факт, что исход евреев с исторической родины 2000 лет назад был продиктован отнюдь не социально-экономическими и демографическими причинами, а утратой государственности и реальной угрозой истребления. Вот почему алия, пусть даже транснациональных по своей идентификации диаспор (тфуцот), – это вовсе не переезд на новое постоянное место жительства (иммиграция), а процесс собирания колен Израилевых на земле обетованной с целью возрождения национального дома и завершения процесса государственного строительства [39].

Гносеологический срез проблемы сознания, менталитета, мышления, мотивов поведения человека показывает, что существующие в литературе направления, позиции и подходы получить исчерпывающий ответ на поставленные вопросы не позволяют. Именно по этой причине научное сообщество пока не в состоянии преодолеть глубокий концептуальный кризис в сфере изучения миграционных процессов в эпоху глобализации. Наряду с этим, общие соображения относительно повсеместной значимости логики, обобщений, систематических сравнений, проверки гипотез, стимулирующего характера взаимообмена познавательными методами и средствами свидетельствуют о тесной взаимосвязи наук с эмпирическим базисом. Подобный вывод означает, что нет необходимости создания автономных методологий для каждой из наук о человеке и обществе, а выработка единого междисциплинарного подхода – лишь вопрос времени.

На сегодняшний день в распоряжении исследователей уже имеется обширный банк данных, всесторонне отображающий процессы интеграции, ассимиляции, аккультурации иммигрантов/репатриантов в общество стран-реципиентов в конце XX – начало XXI в. Если в силу указанных выше причин написание обобщающих работ на их основе пока преждевременно, то для промежуточных выводов такая возможность существует. Так, например, сообщество мигрантов/репатриантов представляет собой не только социальную, но и ментальную демографическую структуру, непременным условием возникновения которой, будь-то в диаспоре или на исторической родине, является массовое по своим масштабам переселение. Ее формирование всегда происходит в рамках определенного культурного пространства, переставшего быть на современном этапе  полностью идентичным пространству национальному или территориальному, т.к. государственные границы более не являются препятствием для проникновения в общество внешних культурных кодов. Таким образом, воспроизводство культурного кода у гражданина, в том числе и в Израиле, в глобальном мире происходит не только на основе национального духовного наследия, моральных идеалов, общественных норм и правил, но и мировых культурных достижений, порой угрожающих целостности национального самосознания. Долг интеллектуала-ученого состоит в том, чтобы постоянно отслеживать ситуацию в данной сфере и, тем самым, предотвращать развитие деструктивных тенденций. Это тем более важно, что человек в XXI в., получив доступ к мультимедийным носителям информации, в том числе и к социальным сетям в интернете, стал одним из значимых факторов генерирования национально-культурных ценностей, и, тем самым, из потребителя превратился в своего рода творца культурной среды.

Л. Беленькая, Б. Зингер

Смена парадигм в историографии XIX – начала XXI вв.: сб. науч. ст. (к 60-летию профессора А.Н.Нечухрина) / Гр ГУ им. Я.Купалы; под общ. ред. Э.С.Ярмусика, Н.В.Козловской. – Гродно: ГрГУ, 2012.