Мужество Веры Лукиничны

Как-то раз мне в руки попалась книга Галины Павловны Колтуновой «Кореличские мадонны» о неординарных судьбах солдатских вдов Кореличчины, о зорных вершинах жизни Героев Социалистического Труда и лауреатах Государственных премий СССР, простых труженицах, о секретах мужества женских сердец, о материнском подвиге и светлости души, хранительницах семейного счастья. Мне показалось, что достойное место на этих страницах могло бы занять имя нашей односельчанки, жительницы д. Еремичи Веры Лукиничны Станкевич, которая в годы Великой Отечественной войны потеряла сыновей.

В деревне Еремичи в довоенное время жила большая семья Станкевичей. Отец семейства – Викентий Константинович, его супруга – Вера Лукинична. Было у них 9 детей: Александр, Мария, Анна, Костя, Володя, Миша, Ваня, Евгения, Толя.

Дети росли при буржуазно-помещицкой Польше, учились в Еремичской школе. Кто-то окончил 4 или 5 классов, кто – 7, а двое – Шура и Ваня – окончили гимназию. Им пришлось получать образование на польском языке, так как в то время шло бурное ополячивание населения.

Родители воспитали своих детей патриотами. Они не жалели жизней во имя Родины. И подтверждением этому служат подвиги сыновей Станкевичей в годы Великой Отечественной войны. Они были участниками партизанского движения и пали смертью храбрых.

     Константин один из старших сыновей был настоящий борец за свободу и независимость белорусского народа. Он пошел по стопам своего старшего брата Александра.

    В начале 30-х гг. Константин был уже членом подпольной ячейки, коммунистом или комсомольцем – сейчас неизвестно. Попал под подозрение польской полиции – дефензивы. Друзья по ячейке советовали ему перейти на подпольную работу, но он не  согласился, считал, что больше пользы принесет на свободе.

     В книге «Память. Кореличский район» представлена фотография с подписью: «Съезд товарищества белорусской школы в Мире. Делегаты съезда». Это фотография начала 30-х гг. Шестой слева вверху стоит юноша – Костя Станкевич. А всего из Еремичей и соседних деревень старожилы узнали 16 делегатов.

     Уже тогда, как и раньше, шла борьба с белополяками за право «беларусам звацца і гаварыць на беларускай мове».

     В 1934 г. Константина Станкевича вызвали в гмину в Турец: “Где и с кем дружбу завел, кто с тобой в подполье состоит?” Да, допрашивать дефензива умела. Избили парня так, что сознание потерял, бросили в подвал. И так несколько раз повторялось. В последствии сфабриковали дело и посадили в тюрьму в г. Барановичи.

     После тюрьмы запретили жить в Мирском повете три года. Тогда Константин устроился на работу на Добречь (Новогрудский р-н) на смолокуренный завод заготовлять пни для смолокурни. Таких выселенцев, как он, было несколько человек, жили в деревне Понемонь, под надзором полиции.

     На одной из фотографий 1935 г., которая сохранилась в местной библиотеке на обороте написано: “Здымак усіх высяленцаў. 1935 г.” Их восемь человек. Костя сидит крайний справа. Рядом сидит Михаил Новицкий; во время войны был в партизанах вместе с Костей, выжил. После войны работал директором Мирского спиртзавода. Но рано умер: польские паны, а затем и фашисты отобрали здоровье.

     В одну из ночей 1937 г. Константину удалось побывать дома, встретиться со своей любовью и невестой – Валентиной Меншиковой. Она тоже была связана с подпольем. Костя перешел мост через Неман в Еремичах, вышел на берег, и … попал в руки польских полицейских, которые были в засаде. В кармане нашли листовки: опять суд, снова год тюрьмы в Барановичах.

     Вышел на свободу в конце 1938 г. В январе 1939 г. умирает отец – Викентий Константинович. Здоровый мужик, как вспоминают однасельчане, который мог за день скосить полгектара сенокоса,  –  в 57 лет скончался. За то, что один сын перешел в Россию, другой – сидит в тюрьме, деда так полиция в Турецкой гмине избила, что он прожил два месяца: поплевался кровью и отдал Богу душу.

     После освобождения Западной Беларусии от “ясновельможной” Польши Константин Станкевич пошел учиться на советско-партийные курсы в Барановичи. После учебы в 1940 г. его избирают председателем Еремичского сельсовета. Секретарем сельсовета становится Валентина Федоровна Меньшикова, товарищ и друг по подполью, любимый человек.

     1941 год. Началась война. Костя и Валя пошли на восток, знали, что их фашисты не оставят живыми. Дошли до Минска, но немцы уже были там. Вернулись домой. Костя подался в Дятловский район к знакомому по подполью, выдавая себя за окруженца. Весной 1942 г. вернулся в Еремичи, ушел в партизаны.

     В Рудьмянском лесу первые партизаны выкопали землянку. Так, весной 1942 г. было положено начало партизанского отряда им. В.И. Чапаева, затем отряд вырос в бригаду им. Чапаева. К октябрю 1942 г. отряд насчитывал уже 80 человек. Но к этому времени Константин Станкевич погиб.

     Вот как это было.

     20 июня 1942 г. Под утро, около моста через Неман, застучал пулемет. Деревня затаилась. Рассветом к Станкевичам прибежала соседка: “Верочка беда. Костю твоего ночью убили”.

     Позже выяснилось, что по мосту шли трое партизан. Шли в разведку, а по пути назад собирались забрать с собой Валю Меншикову, за которой уже следили шпики. Утром Валя подоила корову и погнала на пашу. Не знала она, что любимого уже нет в живых и что ей осталось жить не долго.

     На мост вступили втроем: Константин Станкевич, Михаил Новицкий, коллега по подполью еще при поляках, и третий партизан, фамилии его не помнят свидетели тех дней. Полицаи сидели в засаде на огороде, напротив моста. Очередью из пулемета. Костя был убит наповал, Михаила ранили в руку, третий партизан – невредимый. Новицкий и третий партизан тоже упали и скатились с моста в кусты. Им удалось спастись. Константина позже два еремичских мужика похоронили около моста в тот же день, так как  фашисты не разрешили хоронить на кладбище.

     После освобождения от фашистов, партизаны перезахоронили Константина Станкевича на партизанское кладбище в деревне Синявская Слобода. Лежит он рядом с обелиском.

         Память о семье Станкевичей живет и сегодня. Вспоминая, одна из старейших жителей д. Еремичи: Ольга Николаевна Станкевич, говорила, что помнит семью Станкевич, как одну из самых трудолюбивых семей деревни. Но больше всего ей хотелось бы рассказать о Косте Станкевиче и его девушке Вале, которая была ей сестрой.

 Валя выросла красивой девушкой. Приглянулась Косте Станкевичу. Полюбили они друг друга. Потом вместе участвовали в подпольной работе. Часто Валентина ездила под Столбцы, на границу, где получала литературу и другие материалы для подпольщиков. Полицаи несколько раз арестовывали ее, допрашивали, но доказательств не было. Константин переживал за нее, советовал перейти за границу, в СССР.

     Послушалась его Валя. Это было где-то в 1937 г. Пошла за границу, но удалось дойти до Колосова. Видно, что кто-то донес полиции – их ждала засада.

     Валю били жестоко, бесчеловечно. Она поняла, что знают, кто она, знают про Костю. Все выпытывали: кто на границе, в Колосове их поддерживает и переводит. Девушка ничего  не сказала.

     Позже Валю привезли домой и сказали матери, что если еще раз пойдет, то там и останется. Убьют.

     Но Валя рвалась на волю. Месяца через полтора обратно ушла. Но на этот раз провокатором был проводник. Он вывел группу прямо на польских пограничников. Во время перестрелки с пограничниками молодой девушке удалось окружными путями добраться домой. А дома ее ждала полиция. Опять в гмине, в Турце, побои и допросы. Особенно усердствовал полицай Лиходиевский. Избивал нагайкой, особенно бил по девичьей груди.

     В июле 1939 г. дефензива опять начала свирепствовать. Валя опять решилась на третий поход за границу. На этот раз их накрыли пулеметным огнем прямо на границе. Двое были убиты. Меншиковой, говорили, повезло – вырвалась из окружения и на этот раз.

     До прихода Красной Армии и освобождения Валя пряталась у знакомых. Почти каждый день заходила полиция, по улице прохаживалась подозрительные типы. Но дождалась Западная Белоруссия  освобождения.

     Начала устанавливаться Советская власть. Валентину выдвинули на должность секретаря Еремичского сельсовета.

     22 июня 1941 г. Началась война. После неудачной попытки уйти на восток, вернулась домой. При появлении немцев скрывалась. Но все время прятаться не будешь.

Утром 20 июня 1942 г. Валя подоила корову и погнала стадо на пастбище. Отец ушел на сенокос. Ближе к обеду к нам во двор зашли несколько полицаев и немец с переводчиком. Переводчик показывает мне записки и спрашивает: «Кто писал, чей почерк?» Я сразу узнала почерк Вали, и у меня потемнело в глазах. Что было написано в этой записке, я так и не сообразила. Полицаи, а среди них были и местные, наши, деревенские, конечно, тоже узнали ее почерк. Начали спрашивать, где Валентина, скоро ли придет домой. Сестра вспоминает, что в тот момент она подумала, что в записке, которую нашли у убитого Кости, была договоренность о переходе Вали в партизаны. Еще накануне Валентина собрала и связала в узелок свои вещи.

     Люди, которые пасли с Валей коров, потом рассказывали, что девушка предчувствовала беду, ей так хотелось идти домой.

     Пригнали стадо на обед на дойку. Подходит Валя к дому, а там – немец с полицаями. Увидела она их и одеревенела.

     - Ну что стоишь, иди сюда, да побыстрей, – крикнул один из полицаев.

     Она подошла. Немец через переводчика начал что-то у Вали спрашивать. Потом махнул рукой.

     Полицай Семен Полуян, местный, еремичский, его прозвали «рябой Сенька» из-за следов оспы, сказал Вале:

     - Его уже нет. Сейчас и тебя не будет. Пошли.

     И повел по двору, к гумну …

     Провел Валю несколько шагов, поднял винтовку и выстрелил в затылок. Разрывная пуля на выходе снесла всю челюсть.

     Старый дед Федор Антонович Лойко и я подбежали к Вале: плач, слезы. Схватили полицая за рукав:

     - За что ты ее?

     Тот прикладом стукнул деда в грудь, приказал закопать, здесь, около гумна.

     - Так хотя бы в саду дайте закопать.

     Переводчик сказал:

     - Ну, закапывай в саду, под грушей.

     Досок не было. Дед зашел в сарай, вытянул ящик с телеги. Оля положила сена, заслала дерюгой. Положили в ящик Валю и похоронили под грушей. После войны Валентину перезахоронили на кладбище.

   Михаил – третий сын в семье Станкевичей рос, как  и все, учился в школе.

     Вот его рукой в песеннике брата Кости написано несколько песен на русско-белорусском языке, с примесью польских слов в далеком 1937 г. Одна песня подписана 16/ХІІ 1937 г. М. Станкевич, другая песня – 17/ХІІ 1937 г.

    В 1940 г. Михаил был призван в Красную Армию, служил в Воронеже.

Война…

На фронт Миша попал со своим стрелковым полком под Смоленск, где с 10 июля по 10 сентября 1941 г. разгорелось Смоленское сражение. Жестокое сражение, впервые Красная Армия целый месяц смогла устоять и задержать фашистские орды. Гибли люди, гибли полки и дивизии; остатки армий попали в окружение, вышли из окружения сотни человек. Михаил чудом выжил и попал в плен. Сидел в лагере военнопленных под Рославлем, что в Смоленской области. Сидел до весны 1942 г., а какая жизнь в немецком концлагере – всем известно. Весной 1942 г., где-то в мае, эшелон с пленными немцы гнали в Германию. На перегоне между Минском и Барановичами пленные разломали вагон, открыли дверь и на ходу выпрыгнули из вагона. Кто-то был убит охраной, кто-то покалечился. Михаилу удалось уцелеть и дойти домой.

     Ожил Миша, оправился, молодой организм выдержал. Но необходимо было скрываться. Ведь уже двоих братьев к этому времени немцы увезли в неизвестность. В то время в Еремичах был расположен полицейский гарнизон, а шпиков и шептунов и тогда хватало.

     Уникальным является, то, что родственники сохранили в своей памяти разговоры с Михаилом: «Если я погибну, то я уже немцам отплатил под Смоленском во время боев. Я из их пулемета положил не меньше сотни. Штурмовали нас фашисты не один день, но мы держались, пока были боеприпасы. За эти бои в нашей роте многие были награждены, и меня представили к высокой награде – званию Героя Советского Союза. Я вот боюсь, чтобы указ не появился в газетах, тогда фашисты перебьют всю нашу семью».

     Но указ не появился.

     В 1968 г. по просьбе бабушки Веры внук написал письмо в Центральный архив Министерства обороны СССР в г. Подольск. Пришел ответ, что такой солдат служил до войны в такой части. Но все документы, этого полка не сохранились, погибли во время войны.

    Более подробно хотелось бы рассказать о последних днях жизни Михаила.

     Где-то в конце мая – начале июня Михаил скрывался за Неманом. Затем ему удалось найти партизан и брата Костю. Несколько дней жил с партизанами. Константин дал ему револьвер «Наган».

     Однажды пошли они ночью в Еремичи  в вчетвером: трое – на мост, а Миша перешел Неман вброд и пробрался в хату. Мать дала покушать, сменил белье, прилег отдохнуть.

     Перед обедом дом окружили полицаи. Мать была во дворе.

     - Где Миша? Пускай выходит.

     - Выходи, Миша! – крикнул полицай.

     Тишина, никто не выходит.

     - Мы хату запалим! – кричит полицай.

     Позже Женя Станкевич, сестра Михаила вспоминала: «Миша выхватил наган, подбежал к одному окну, к другому, везде полицаи стоят с винтовками. Подбежал к окну на кухне, а, напротив, у соседа тоже стоит полицай. Тогда Миша мне сказал, что если он начнет стрелять, то может и спасется, но всю семью тогда перебьют. Затем сунул наган в печку, за угол, в пепел и пошел во двор. Окружили его полицаи, и повели по улице во двор к деду Лойко. Увидел Миша труп Вали (невесты Кости), и все понял.

     Из рассказа Ольги Станкевич, двоюродной сестры, жительницы д. Еремичи: «Вывели Мишу во двор. Рядом с ним стоял «рябой Сенька» и еще два полицая. Миша что-то начал говорить с Сенькой, затем улыбнулся и повернулся. В этот момент Сенька вскинул винтовку и стреляет Миши в грудь. Михаил в горячке пробегает несколько  шагов и повисает на заборе. Два полицая, стоявшие рядом, тоже стреляют в него. Подошел Сенька, сбросил с забора Мишу. И уже в мертвого выстрелил. Разрывная пуля снесла весь череп с головы Михаила, разлетелись мозги. Даше мертвый Миша был страшен полицаям».  

     О смерти сына Михаила вспоминает мать: «Не знаю, во что превратилось мое материнское сердце, когда я собирала в баночку мозги младшего сына и сама его хоронила на месте преступления. Похоронили моего Мишу в саду, под яблоней». Через год рядом с Мишей будет вторая могила, могила его брата.

     После войны их прах перенесут на кладбище.

     У белорусского писателя, нашего земляка, Янки Брыля, есть рассказ. Героиня рассказа «Вярбіцкая» тоже оплакивает убитого сына-партизана. Думаю, что прототипом рассказа явилась Вера Лукинична. Так в один день, мать потеряла двух сыновей и ставшей  уже родной в их семье девушку Кости.

     Володя – четвертый сын Веры Лукиничны был обыкновенный спокойный молодой человек. Окончил 5 или 6 классов, работал вместе с отцом, пока старший брат Костя сидел в тюрьме или был в ссылке. Еще, вспоминают односельчане, Володя был хорошим сапожником.

     После изгнания польских помещиков в 1939 г. Володя пошел работать в милицию, был первым в Еремичском сельсовете участковым.

     Первые дни войны. Отступающие части Армии проходят через наши места. Мосты через реки Неман и Уша у нашей деревни Еремичи разбиты немецкой авиацией. Поэтому много военной техники и вооружения было брошено: автомашины, танки, трактора. Еще немцы не появились в наших местах, как люди из брошенных машин растаскивали пригодное в хозяйстве имущество, другие тянули и прятали вооружение.

     Примерно через месяц немцы согнали в Еремичах людей на площади около церкви. Володя и Ваня попали в эту облаву. Коммунистов, комсомольцев, депутатов и других активистов, согласно списку, который огласил переводчик, вывели из толпы и загнали на машины. Увезли, увезли навсегда.

     Через некоторое время люди передали семьям страшную весть, Володя попал в тюрьму в Новогрудке, там его расстреляли.

     О судьбе Вани долгое время ничего не было известно.

     Толковый был парень, вспоминали о нем все те, кто близко его знал. После Еремичской школы поступил при поляках в гимназию, при советской власти удалось закончить 9 и 10 классы в Новогрудке. 10-й класс окончил в июне 1941 г. И сразу вступил во взрослую жизнь. Хорошо знал немецкий язык, конечно, владел русским и польским языками.

Только через 30 лет узнали о судьбе Ивана. Осенью 1973 г. журналист Михаил Шиманский опубликовал в газете «Известия» очерк «Пятеро сыновей», о Вере Лукиничне, у которой война забрала пять сыновей. Про Ивана ничего не слышно, не мог же пропасть человек, не оставив никакого следа.

     И вот в октябре 1974 г. М. Шиманский в этой же газете «Известия» помещает статью «Память о сыне». Журналист писал, что среди многих откликов, поступивших в редакцию на первую публикацию, – один был особенный. Точнее, не отклик, а телефонный звонок из Минска:

     - Простите, я звоню вам по поводу очерка, напечатанного в «Известиях». Я очень волнуюсь и не знаю с чего начать. Там, в очерке, написано, что Иван Станкевич пропал без вести. Что о нем никто ничего не знает. Мы знаем. Я и мой муж … Это наш Янек, мы его так звали. …Нет, нет, здесь не может быть никакой ошибки, это он…

     Через некоторое время журналист уже беседовал с Марией Николаевной Калининой, активной участницей Минского подполья. Она говорила, что Янека знали хорошо, его нельзя было не забыть. Ведь столько в подполье проработали.

     Корреспондент М. Шиманский вместе с М.Н. Калининой встретились с Верой Лукиничной, с сестрами Ивана – Марией и Женей. М. Калинина передала две фотографии с похорон Ивана. Думала ли в тот день Вера Лукинична, что через 30 лет вот так приедут к ней люди, чтобы рассказать о сыне, о том, как он дальше жил, как боролся, как погиб.

     Ведь после войны Вера Лукинична сколько раз была в Минске и ничего про своего Ванечку не узнала.

     Мария Калинина после войны несколько раз писала в Еремичи, но ей ответили, что семью Станкевичей расстреляли немцы. Вера Лукинична и Женя в это время жили уже в Новогрудке.

     Михаил Филиппович, муж Марии Николаевны рассказывал, что в войну он остался в Минске. Был в подполье, работал на автобазе. Однажды Саша Павловский, его хороший товарищ, привел к нему незнакомого парня. Попросил устроить  молодого человека на работу в гараж. «Откуда ты?» – спрашиваю у парня. – «Из Еремичей»,  –  «Это что под Миром?»  –  «Да, из этих самых». – «Вот те раз, – говорю, – Так мы с тобой почти земляки. Я тоже из тех краев».

    Позже нашлись и другие подпольщики, работавшие вместе с Иваном, среди них П. Каприлович. О том, как появился Иван в Минске, рассказывали подпольщики, знавшие его.

     Немцы везли на машинах арестованных в Еремичах и из других деревень в Новогрудок, в тюрьму, среди них были Володя и Иван. Проезжали через лес около Новогрудка. И тут наши ребята напали на охрану, которая сидела в машине вместе с арестованными. Убежать удалось, правда, немногим. Среди освободившихся был и Ваня. В деревню свою не пошел, знал, что опять схватят или убьют. Пробрался в Минск, связался с подпольщиками.

     Иван был парень с головой, вспоминали подпольщики. Сначала он был грузчиком. Потом подпольщики поняли, что Ивану можно доверять. Начали «отдолжать» у немцев для партизан, то мешок крупы, то соли. Однако подпольщикам все тяжелее и тяжелее становилось делать «левые» рейсы в лес, немцы следили, как расходуется горючее. Словом, нужен был свой человек на бензоколонке. Немец-шеф сначала не соглашался ставить Ивана, но узнал, что тот знает немецкий язык, поставил. Стало легче делать «левые» рейсы к лесу, за дровами. Так подпольщики установили связь с партизанским отрядом Градова.

     Подпольщики получали от партизан магнитные мины, а партизанам привозили соль, медикаменты и другие вещи, в которых нуждались партизаны. Особенно нуждались партизанские отряды в медикаментах. Их доставал Иван. Вот только как он ухитрялся их доставать – неизвестно.

     Однажды Ваня обезвредил провокатора, подосланного к подпольщикам.

     В дни майских праздников участвовал в акции против фашистов. В ночной схватке с немцами Ваня был тяжело ранен. Через два дня умер. Его товарищи проводили в последний путь. Похоронили 4 мая 1944 г. в Минске. 3 июля Минск был освобожден – не дожил Иван Станкевич до этого светлого дня всего лишь два месяца.

     В 1978 г., в связи с ликвидацией кладбища по ул. Р. Люксембург в Минске останки Ивана Станкевича родственниками были перевезены и перезахоронены на кладбище в Еремичах.

     Самый младший из семьи был Анатолий. Как и все Станкевичи, был рослый парень.

     Осень 1943 г., в ноябре, Вера Лукинична с дочерью Евгенией пряталась от полицаев у родственников. Толя ночевал в Обрине. Днем досматривал дом в Еремичах, по хозяйству управлялся. Ходил учиться сапожному делу к одному знакомому мужику Николаю Руляку, который жил по соседству. Жители Еремичей вспоминали, что он был не лучше полицаев. Принимал участие в расстреле еремичских евреев, удрал к полицаям в конце 1943 г. После войны был судим, умер в тюрьме в городе Воркута.

     Так Анатолий и в свой последний день сидел у сапожника, мастерил сапоги. Вдруг в хату зашел полицай Сенька Полуян. Сели с сапожником за стол, выпили бутылку самогона.

     - Кто это у тебя там, в комнате копошится? – спрашивает Сенька.

     - Толя Станкевич, – отвечает сапожник.

     - Иди сюда, Станкевич.

     Поднялся Сенька. Закинул на плечо винтовку, и говорит Толе:

     - Пошли на улицу, поговорить нужно.

     Вывел Толю, пошли по двору за гумно. Когда они шли, за забором соседка во дворе что-то делала, видела их и слышала разговор.

     Толя говорит:

     - Что ты, Семен, хочешь делать? Неужели хочешь меня расстрелять? что я тебе плохое сделал?

     - Иди, иди, - угрожая, проговорил Сенька.

     Вышли со двора, за гумно, вот и Неман течет в 300-х метрах.

     Раздался выстрел. Так не стало Толи. Похоронили его рядом с братом Михаилом под яблоней, во дворе собственного дома.

     Было ему лишь 14 лет.

     В 70-х гг. мать Станкевичей была частым гостем в Еремичской СШ, где один из пионерских отрядов носил имя ее сына – Константина.

Вспоминает классный руководитель четвертого класса Мокат Лидия Афанасьевна, что мать Константина – частый и уважаемый гость в нашей школе. Это женщина преклонных лет. Старость посеребрила ее волосы, соткала тонкую сеть морщин на ее бледном лице, сделала ее сутулой. Но суровая жизнь, отнявшая у нее мужа и пятерых сыновей, не сломила ее. Она по-прежнему внимательна к людям, добра и ласковая с детьми. Живые и ясные глаза, ласковая улыбка делает ее несколько моложе своих лет: а ей уже немногим больше 90.

     Но вот она, опираясь на палку, медленными старческими шагами входит в четвертый класс, отряду которого присвоено имя ее сына – Кости Станкевича. Идет, чтобы встретиться со своими внуками, а может и правнуками, донести им живое слово о человеке, имя которого тесно связано с жизнью их класса.

    

Тебя покрыла седина,

Предатели морщины – рвы

Давно по телу пролегли.

А ты стоишь, как перст одна.

Кругом глухая тишина.

Ты хочешь видеть там, вдали,

Их – не вернувшихся с войны,

С тех пор прошло уж много лет,

А их все нет и нет, и нет…

Ты в то поверить не смогла,

Что будешь ты как перст одна.

Вот почему ты здесь стоишь

И много лет в туман глядишь.

Ты, пологая не забыла

Тебе как трудно с ними было:

Ты их ласкала и ругала,

Им все до крошки отдавала.

Сама не ела – их кормила,

Свою им отдавала силу

Взрастила их, внучат ждала

И вдруг проклятая война.

Пробил набат – из-под крыла

Своих птенцов ты отдала.

Пять сыновей ушли как дым,

Отец же их ушел шестым

Ты всех глазами провела –

Блеснула на щеке слеза,

Но не поспела ты сказать,

Что ты боишься: ты же мать!

Вестей ты радостно ждала,

Да новость черная пришла:

Пять похоронок – пять гробов:

В душе пять ям и пять крестов

Но ты же мать – ты и тогда

Поверить в смерть их не смогла –

Стоишь ты много, много лет,

А их все нет, и нет, и нет …

 

Зданович Е.Ф.