М.О. Коялович: «О внутреннем быте древних славян и участии в оборонительных войнах»

я поглотить белорусские и украинские земли. Весь смысл польской цивилизации здесь, по утверждению историк, заключался в желании обогатиться за чужой счет и превратить белорусов и малороссов в «состояние грубой массы, которая должна была служить чужому государственному идеалу».  

 

К наиболее отрицательным последствиям польского владычества в Западной Руси ученый относил и «разрыв между высшими и низшими слоями», приведший к тому, что народ ее «оказался в уединении и не имеет выхода к лучшей жизни». Даже деятельность здесь польских просветителей породила группу талантливых людей, оторвавшихся от своей исконной русской духовности, но так и не признанных Польшей безоговорочно своими. К таким людям он, в частности, относил и Адама Мицкевича, «который не видел, не понимал и не чувствовал больной стороны западнорусской жизни, не встал на сторону своего загнанного народа, а сделался польским шляхетским поэтом». С таким же скептициз­мом относился Коялович и к другим своим землякам, отдав­шим свои таланты и общественную активность идеалам, по сути дела чуждой им государственности и культуры. Вся на­дежда этих «литвинов» на достижении «самостоятельности и политической независимости Литвы в лоне польской цивили­зации» неминуемо закончатся, предупреждал ученый, тем, что имело место и прежде — «слиянием с Польшей». Увлечение западными теориями, по Кояловичу, пагубно отражается на поисках просвещенной местной интеллигенции, да и «белорус­ское племя такое близкое к великорусскому, что никакой се­паратизм не может иметь в нем силы». Считая его порожде­нием иноземного влияния, он писал: «Мы не придерживаемся такой теории, что каждая народность должна представлять собой державу. Такую теорию мы считаем деспотичной и зло­намеренной... Сильная же державная идея способна "притя­нуть к себе разные части, оторванные от них различными не­счастливыми историческими обстоятельствами». Коялович был убежден, что «только в единстве с Восточной Россией любовь к Белоруссии может иметь законное действительное проявле­ние», ибо «с Востока принесены в Белоруссию и разделы Польши и освобождение от крепостничества. А что пришло с Запада? Евреи, иезуиты, уния, гибель народной интеллиген­ции. Для западно-русского человека не должно быть сомне­ний куда ему идти — на Восток или на Запад».  

 

Историк высказывал горькое сожаление по поводу жесто­кой расплаты западнорусов за союз с Польшей, так как в этом союзе они потеряли не только свою аристократию, свою веру, культуру, но и то, что «оказалось у них слишком много лю­дей, испорченных Польшей и тянувших к ней назад».  

 

Много претензий к «польскому наследию» в Беларуси имелось у историка и к другим периодам истории, включая и современность. Иногда его, особенно в публицистике, заносило излишне вправо, но недругом поляков и Польши он не был. Этот конкретный факт его биографии и творчества нашел отражение в большинстве его научных трудов, посвященной славянской проблематике, включая и «Лекции по русской истории», прочитанные им студентом Санкт-Петербургской духовной академии в 1888 – 1889 учебном году и увидевший свет, спустя столетие в 2008 году под моей редакцией. Акцентирование внимание на данное наследие замечательного земляка объясняется еще и тем, что большинство современных его недругов игнорируют и знать не хотят содержания этих «Лекций», столь убедительно опровергающих ангажированность упомянутых «даследчыкаў».  

 

Особенно интересен и убедителен М.О. Коялович в трактовку догосударственного периода истории славян (Лекция I). К этой теме ученый приступил после глубокого источниковедческого и историографического анализа темы, исходя из реальных достижений тогдашней науки. Кроме письменных памятников, ученый использовалпри изучении древнейшей истории славян филологические и археологические данные. Находя славян на их исторических местах, указанных еще Нестором, Коялович приходит к мысли, что они жили здесь в Европе, т.е. задолго до Рождества Христова. Постоянными историческими соседями славян были литовские, латышские, эстонские племена, старшими соседями славян были греки в их колониях по берегу Черного моря. По мнению историка, “сами славяне не только не помнили о пути, которым они пришли в Европу, но и не помнили о своем азиатском происхождении”.  

 

Что касется культурного состояния древних славян, то лингвистические данные подтверждают, что они были “народом культурным еще до раздела своего на племена”. М.О. Коялович писал: “Составляя один народ они знали неподвижные жилища, обставленные разнообразной утварью. Всем славянским наречиям общи названия: дом, двор, дверь, окно, печь; из области земледелия: плуг, рало, серп, сноп, жито, пшеница, ячмень, овес, просо, лен, конопля; из расте­ний — плодов: яблоки, груши, сливы, огурцы, горох, дыни; из культурных животных: овца, коза, свинья, корова, конь, осел, собака, гусь, утка, курица; пчела; из металлов: золото, сереб­ро, олово, медь, железо. Известны были также слова: шить, ткать, варить, молоть, писать. Русские блины — старинное ку­шанье славян”. Большое влияние на жизнь и места проживания славян оказали кочевые племена. “Трудно думать, — говорил М. Коялович, — что во всех этих переворотах и сношениях славяне не выработали известных форм государственно­сти, не селились в общины. Греческие писатели этого времени ничего не знают о событиях внутренней жизни славянских племен, поэтому прямых исторических свидетельств нет, а могут быть только косвенные данные филологии и археологии. На­званные науки могут дать всего более для изучения этого вре­мени и опровергнуть дутые немецкие теории о расселении сла­вян. Начало таким исследованиям положено уже Забелиным, Иловайским, Самоквасовым и др».  

 

«Если взглянем,  - говорил историк, — на первую карту атласа Замысловского, нас поразит страшное пространство, занимаемое славянскими племенами. Всех славян обыкновенно делят на сев.-восточ­ных и юго-западных, по направлению Карпатских гор и по различию наречии. Резкое деление славян произвели румыны и мадьяры (X в.), которые, как клин, врезались в среду сла­вянских племен и разобщили южных славян с их северными и восточными братьями. Это разобщение повлияло на развитие особенностей в языке, обычаях, нравах отдельных славянских племен, но за всем этим всякому исследователю бросается в глаза поражающее единство культурных форм жизни, кото­рое свидетельствует о поражающей этнографической силе и жизненности славян».  

 

В общих чертах положение славянских племен до возникновения у них государств, М.О. Коялович представляет следующим образом: «Представим себе пространство между Лабой (Эльбой) и Вислой. Посреди этого пространства течет Одра. На этом про­странстве мы увидим следующее. Славянские племена, ближе других соприкасавшиеся с иноземцами, удержали за собой родовое название — «словени», т.е. люди, которых можно по­нять, в противоположность иноземцам, которые для славян были немцами, т.е. немыми, говорящими непонятным языком.  

 

Таким образом, мы перечислили группы славян западных и южных. Теперь перейдем к восточным группам.  

 

На востоке жили следующие племена: угличи и тиверцы между Днепром, Днестром и до Дуная; выше их были поляне, а западнее — волыняне; севернее — древляне при Припяти; за Припятью — дреговичи, а далее большое племя Кривичей по Зап. Двине и в верховьях Днепра. На восточной стороне Днепра жили северяне до Чернигова. На востоке от них жили вятичи, а на западе — радимичи, а на самом севере в пределах фин­ских жили славяне.  

 

Из всех этих племен два племени исполняли как бы особую историческую миссию — умиротворяли крайности других племен. Это: 1) словаки, служившие промежуточною группою между западными и восточными славянами, будучи по бытовому укладу к чехо- моравам ближе, а по языку к восточным своим сосе­дям ..— угорским русским. Они же выносят на своих плечах веко­вую борьбу за славянство с захватившими их мадьярами; 2) белорусское племя — самое мягкое и выносливое, терпевшее разные невзгоды и разгораживавшее собою более резкие по характеру и стремительные племена».  

 

При исследовании вопроса о внутреннем быте славян Коялович делал упор на оседлости жизни славян, их семейной жизнь их, а также на том группировались их семьи, какое значение имело у славян так называемое родовое начало и т.д. С этими вопросами естественно связывались у него и другие вопросы: о землевладении, о городах и о военном деле.  

 

Об оседлости племён описал: «Мызнаем, что уже Геродот свидетельствует о некоторых племенах, которые жили около Днепра и в которых, с боль­шою вероятностью, можно усматривать славян, что они жили оседло и занимались земледелием. Но, кроме того, мы имеем и положительные свидетельства об этой оседлости славян, а именно: свидетельства Прокопия, Иорнанда, Маврикия — пи­сателя VI в. и Гельмольда — писателя XII в. Прокопий гово­рит, что славяне живут в дрянных избах, разбросанных на большом расстоянии. Очевидно, что речь идет о земледельчес­ких племенах. По свидетельству Маврикия, славяне жили в местах, у рек, болот и озер и вообще в местах неприступных. Можно думать, что Маврикий говорит о кочевых славянах, но он свидетельствует также и о том, что у славян были особые укрепленные места. Впрочем, как бы кто ни понимал свиде­тельства Прокопия и Маврикия, об оседлости славян ясно го­ворит Гельмольд. По словам этого писателя, славяне не заботятся об устройстве хороших изб, а плетут их из хвороста. Едва раздастся клик военной тревоги, славяне берут хлеб, зака­пывают его вместе с золотом, серебром и др. драгоценностями в яму, берут жен и детей в надежное убежище, а на месте их поселения остаются одни избы, которыми они нискольконедорожат... Отсюда видно совсем не то, что из показаний Прокопия и Маврикия, ибо славяне представляются имеющими золо­то, серебро и драгоценности, хотя и живут в дурных избах.  

 

Нужно сознаться, что как по вышеуказанным свидетельствам, так и по некоторым другим домашний быт древних славян представляется во многих отношениях слишком грубым и неприятным. Прокопий, например, говорит, что славяне едят, что попадется; наш летописец Нестор также говорит, что сла­вяне живут в лесах и едят все нечистое. Но эти все писателиговорят так о славянах не потому, что и в самом деле домаш­ний быт славян был так грязен, а более потому, что каждый из них смотрел на этот быт со своей точки зрения и судил о немпоэтому так или иначе: Маврикий — как император, Прокофий — как образованный грек и Гедьмольд — как писатель и проповедник, естественно, находили жизнь славян грубою и непрочною; Нестор — как человек религиозного настроения находил языческую жизнь славян подобной жизни зверей.  

 

Скудные сведения об оседлости славян и их домашнем быте дополняются свидетельствами о других проявлениях их жизни, например, о жизни семейной. Но и с этими свидетельства­ми нужно обращаться внимательно и осторожно, так как и здесь есть много неприятных сведений о славянах».  

 

О семейной жизни: «Мы имеем три вида заключения брака уславян: брак с согласия родственников жениха и невесты, по­хищение насильственное и похищение после предварительно­го соглашения между женихом и невестою. Было у славян и многоженство. Нестор говорит, что у радимичей, вятичей и северян был обычай иметь по две и по три жены. Это подтверждается и свидетельствами некоторых иностранцев. Но, с другой стороны, те же иноземцы хвалят и целомудренность славянских женщин, и преданность их своим мужьям. Маврикий, например, говорит, что они выше всего ценят блага семейного очага и утешаются в потере мужей добровольным убиением себя. Само собой разумеется, что не убивали себя жены, у которых были дети. Такие женщины получали полную равно­правность с мужчинами и назывались «матерыми вдовами». По «Русской правде», они имели право жить при своих детях и иметь свое собственное имущество и хозяйство; между про­чим, из этого права впоследствии выродилось право женщин выходить на поединок. Иностранцы хвалят такое высокое ува­жение славян к родителям и вообще к старшим. Мы имеем разные из внутреннего и внешнего быта доказательства, что старшие имели громадное значение в роде: они были первые советники и руководители всем родом. Их души, после смерти их или так называемые домовые, были почитаемы божескими почестями. Главою семейства был отец. По смерти место его занимал брат или старший сын, который и решал все недоразумения между семейными. Делиться славяне не любили».  

 

Историк повсеместно поддерживал большую роль в общественной жизни славян вече: «Веча существовали во всех городах, в старейших городах земель и волостей, в отдельных городских общинах. Но власть каждого веча распространялась только на территорию, ему принадлежащую. Поэтому, так как власть старейшего города земли простиралась на всю землю известного племени, то к вече его имело значение для всей этой земли; было племенным вечем; так, например, в Новгороде, Ростове и в др. Или же племен­ное вече составлялось из соединения в главном городе с его вечем вече пригородов. На вечах требовалось единогласие. По понятиям некоторых историков, это требование есть признак неразвитой культуры древних славян. На самом деле: если на вечах решались дела нравственного характера, то разногласия не могло быть. Разногласие возможно и даже нужно в вопро­сах формального характера. Дела, решавшиеся на вечах древ­них славян, не требовали никаких технических сведений, а требовали только развитого нравственного чувства. Историк не должен смущатьсятем, что когда на вечах добивались единогласия, были некоторые шероховатости: драки и прочее.  

 

Замечательно, что польское племя, чудовищное искажение славянских начал, сохранило, однако, некоторые из этих начал; в нем с упорством сохранялся сейм, на котором требовалось единогласие. Отсюда польское -«liberumveto» — право каждого не соглашаться ссеймовымпостановлением. Если же хоть один не соглашался, то и все сеймовое решение пропадало.  

 

«Единодушие, — подчеркивал историк, — однако, не было уделом славян; напротив, среди них царствовало разъединение. Маврикий пишет: «Племена славянские не имеют общего начальника, почему нелегко заключать с ними договора: что решают одни, на то не согла­шаются другие, враждуя между собой. У них много начальни­ков, а потому во время войны выгодно и легко разъединить их». Массуди также свидетельствует о множестве распрей меж­ду славянами. А Альбекри прямо выражается, что только разъе­динение и междоусобия сдерживают славян, а если бы соеди­нились, то легко победили бы весь мир. Иногда, впрочем, объединялись целые группы и тогда составлялись союзы. Со­юзы были развиты у балтийских славян; так, около бодричей группировались вагры, гриняне и др.; вокруг лютичей — тоже несколько племен ратторян. Были союзы славян, живших по Эльбе; затем — союзы даже поморян. Самые бодричи и люти­чи постоянно враждовавшие между собой, соединились, затем тем, для общего противодействия Карлу Великому. И у нас также до призвания князей были союзы. Таковы, например, волынский союз, союз новгородцев, кривичей с участием даже финских племен; союз областей древлянских, образовавшийся для сопротивления Игорю и Ольге; летописец, рассказывая о походе Олега под Византию, дает основания заключать о сосуществовании союза у славян».  

 

Отмечая, что по данному вопросу существует громадная литература, Коялович демонстрирует в своих «Лекциях» блестящее ее знание: «Историки расходятся в решении его, смотря по тому, какой момент русской жизни они берут для построения своей тео­рии — первоначальное ли поселение славян в чужой земле, или постепенную мирную колонизацию. Забелин (в 1-м т. «Истор. рус. жизни») берет последний момент. Он говорит, что города возникали путем договорных соединений для тор­говых и военных целей, судных и административных. Иловайский в своей «Истории» решает вопрос иначе. Он говорит, что дружины выделялись из народа под начальством князей и жили в укрепленных местах-городах, где окрестное население на случай опасности находило себе защиту. Ключевский полагает возможным указать даже происхождение важнейших наших городов: когда авары разгромили славян и поселились между ними, то славяне в качестве прикрытия начали устраи­вать города, которые приобретали в то же время и особенно при хазарах и торговое значение. Когда затем хазарское царство стало разрушаться от напора печенегов и сами славяне подвергаться набегам последних при близком соседстве, то у славян стали организовываться военные дружины, которые в качестве опорных пунктов нуждались в городах: опять воз­никло много городов с военным значением. Ходаковский, ос­новываясь на мнении Шлёцера, что в России до половины IX в. не было ни одного города, собственно ими называемого, все существующие древние городища и остатки городов признал местами языческого богослужения древних славян, священ­ными насыпями; мнение это принимали и Шафарик, и Пого­дин, но в настоящее время оно оставлено. Фактические дан­ные представляют дело так: несомненно, города, например у угличей и тиверцев, имели военное значение; их было много и развалины их сохранялись до времени Нестора; само положе­ние их указывает на военное назначение: тут, как известно, проходили во время великого переселения гунны, авары и др. Особенно много городов было на севере и востоке России. Вся страна была, как бы усыпана городами. Исландские саги гово­рят о ней как о стране городов. Важные города были на торго­вом пути, потому что места остановки товаров требовали достаточного укрепления. Таковыми городами у болгар были Преслава, куда во времена Святослава сходились богатства из разных стран; Киев, который, по словам Нестора, стоял выше городов окружавших его племен. Новгород, главным образом, в силу торгового значения сделался центром окрестных сла­вянских земель и подчинил себе чудские; подобное же значе­ние имели Смоленск на Днепровском пути и Полоцк на Двин­ском пути. Такие города, как Киев, Переславль, Любеч, имели как торговое, так и военное значение, существуя с давнего времени, уже для Константина Багрянородного будучи древ­ними. По Ключевскому, они находились даже вне племенных групп. У западных славян города имели военное, торговое, рели­гиозное значение. У бодричей был Старгород, у лютичей — Радегост (или Ретра), у поморян — Щетин, Колобрег (Кольберг), Гданьск; на месте Берлина был славянский Перевоз.  

 

По мнению историка, «природа наделила славян богатыми качествами. Араб­ский писатель Фоцлан (III в.) так описывает древних славян: «Никогда я не видал таких рослых людей: они высоки, как пальмы, и весьма румяны, так что на востоке всех румяных называли «саклавами», т.е. славянами».  

 

Как же они относились к войне? Древние славяне выступали на войне как европейцы, а не азиатцы; выступали для защиты, а не для нападения. Еще Тацит заметил эту особенность и на основании ее причислял славян к германцам, а не к сарматам. В войне всегда славяне изыскивали наилучшие способы для защиты. Защита была основною целью славян. Греческие писатели Прокопий и Мав­рикий представляют и виды этой защиты. По их указаниям, славяне пользовались для защиты природными условиями — ущельями гор, реками, лесами. Маврикий указывает еще на ту особенность, что славяне вели не наступательные, а только оборонительные войны, и когда нельзя было укрыться на зем­ле, прятались в воду и держали в зубах тростники; а в случае опасности неожиданного нападения на открытом месте огора­живались телегами и под ними скрывали свои семейства. От­сюда выработалась казацкая защита, сохранившаяся до само­го позднего времени. От арабских писателей мы имеем свидетельства другого рода, подтверждаемые археологическими изысканиями. Многочисленные города и городища пока­зывают, что защита была развита в сильной степени и глав­ное - была правильно организована. Кроме того, что суще­ствование таких городов указывает на существование необходимой для их защиты дружины, топография некоторых из них дает понять, какими глубокими соображениями руко­водились славяне при устройстве важнейших оборонительных пунктов. Таково, например, положение Пскова, защищенного со стороны Балтийского моря озером; Новгорода при впаде­нии Волхова в оз. Ильмень, дававшее возможность жителям укрыться на нем в случае нападений; Смоленска на левом бе­регу Днепра и при болотах, преграждавших к нему доступ северным племенам; Киева на правом берегу Днепра, прикры­вавшего его, таким, образом, от насельников обширного степ­ного поля. У балтийских славян, мы знаем, были неприступ­ные города: Анкона на о. Рюгай, Щетин между морем и озером и др. Это показывает, что дело защиты было широко развито у славян. Воинственность их, по свидетельству Прокопия и др. писателей, развивалась в борьбе с гуннами и, в особеннос­ти, при нападениях с аварами на Византийскую империю, а потом в разгроме самих аваров. Участие в этих нападениях хорошо организованных германских ополчений имело боль­шое влияние на развитие у славян и военного дела. Славян­ские племена по образцу западных дружин устраивалиу себя группы и развивали искусственный строй для нападений. Но до какой степени западные писатели искажают факты, видно из того, что, по их мнению (то же говорит и Грот в своем сочинении «Моравия и Мадьяры»), славяне, двигаясь с ава­рами, смешались с ними и исчезли, а германские дружины сохранились. Несостоятельность вышесказанного мнения де­лается очевидною, если сличить его с известиями о движении славян и о победе их над аварами. Кроме того, мы имеем не­сомненные данные для утверждения, что задолго до образова­ния государства существовали у славян целые военные дру­жины, вызванные торговыми их интересами: необходимостью сопровождать и защищать от разграбления кочевниками кара­ваны. Эта военная охрана сосредотачивалась во всех важней­ших торговых пунктах. По свидетельству Константина Богрянородного, славяне вели торговлю водным путем: строил плоты и на них плыли до днепровских порогов, где им приходилось вооруженною рукою пролагать себе путь среди печенегов, и потом свободно направлялись по Днепру и Черном морю к берегам Византии. Понятно, что при широком развитии торговли и необходимости защищать ее явилось много охотников вступить в предназначенные для охраны караванов отряды.  

 

В войнах, которые славяне должны были вести, выработались те жестокие черты характера у славян, особенно 6aлтийских, на которые неоднократно указывают различные писатели. Так, по свидетельству Льва Диакона, славяне на кол сажали пленных. Маврикий говорит, что они намазывали стрелы ядом. Ещё большие жестокости и страсть забирать пленных обнаруживались у западных славян при столкновениях западными народами. По свидетельству Гельмольда, славяне вытягивали у пленных кишки, пригвождали к кресту, сажали до выкупа в ямы. Целые рынки, по словам того же писателя; были наполнены пленными; в Мекленбурге, например, однажды было выставлено на продажу до 100 датчан. Святослав говорил, что ему нравится Переяславец и потому, что он служит центром обширной торговли рабами.  

 

Таким образом, благодаря войнам в славянском характере образовались две непривлекательные черты: жестокость и торговля пленными, черты, противоречившие их известному гостеприимству и любви к свободе. Правда, пленники, прослужив несколько лет, получали свободу и могли возвратиться на родину, но множество их повело к развитию зла рабств; с которым потом пришлось считаться.  

 

Что касается вооружения, то археологические раскопки дают много данных для определения его рода. Обычным вооружением славян были стрелы, обоюдоострые мечи, которые, как вещи дорогие, редко клались с мертвыми. Шлемов и лат, по свидетельству Маврикия и Прокопия, у них не было, и они для большего удобства вступали в бой без одежд. Новгородцы, например, объявили (пред Липецкой битвой) Мстиславу Удалому, что они не хотят сражаться на конях, оставив их и сняв сапоги, начинали битву. Из раскопок мы узнаем, что славяне употребляли щит из кожи, шлем, латы; а при таком тяжелом вооружении требовалась и конница. И, действительно, мы видим, что во времена князей конница была чрезвычайно великою силою. Греки говорят, что славяне завели у себя кон­ницу по их примеру, но на деле еще ранее греков пример этот был дан им кочевниками. Имея издавна дело с последними, и во всяком случае прежде столкновения с греками, познакомившись с гуннами и аварами, славяне от них и могли пере­нять конницу. Простые воины редко были в латах, не было у них даже стрел; выходили с секирами и даже ножами.  

 

Торговля редко велась сухим путем: главные пути были водные, разумеется, с необходимыми волоками. Торговлею преимущественно занимались летом, а военными делами — зи­мой. Уже один взгляд на карту показывает, что торговое дви­жение у славян, а вместе с ним и взаимное общение было боль­шое. Недаром Беляев, вдумчивый писатель, считал кривичей более развитыми сравнительно с другими. В их области завя­зываются узлы водных сообщений. Собственно для русских славян имел значение так называемый «греческий» путь, т.е. ведший от Византии и Черного моря на север. Если идти от Черного моря — начало одно — по Днепру, на противополож­ном же конце путь распадался на много частей. Из Балтийско­го моря на Днепр можно было попасть: или 1) по Неве через Ладожское озеро, Волхов, оз. Ильмень, по Ловати, волок на Двине, по маленьким речкам (Каспле и др.) и волоком доДнепра; или 2) из Финского залива по р. Луге (все волоки этого пути равны 30 верстам), в оз. Ильмень и далее; 3) через Чудское озеро, попадая в него из Балтийского моря или по Нарве, по р. Пернаве и Эмбаху, а из него продолжая путь по Великой с волоком на Двину и затем на Днепр; 4) в древние времена, кажется, мало, а впоследствии часто славяне, попав на Двину Западную, по ней и продолжали путь до моря; 5) с Днеп­ра — по Березине волоком путь на Неман или Вилию; 6) по Припяти с ее притоками на Вислу и Западный Буг. Для южных русских славян, как угличи и тиверцы, под руками был весь­ма удобный путь по Южному Бугу или Днестру на притоки Вислы и далее.  

 

Затем важен был путь Волжский. Как с верховьев Днеп­ра, так и с Новгородской области — по Мете, Тверце, Мологе и др; по Волге славяне по Волге славяне доходили до Хвалынского моря. Затем по различным рекам, при посредстве нескольких волоков, легко было установить сообщение как с Волги, так Новгородской области — с Белоозером, Сев. Двиною и Белым морем. Сплетение верховьев больших, чрезвычайно удобное для сообщений, обращало на себя внимание уже в древности. И в летописи мы находим описание топографии этой местности; летописец указывает лесистую возвышенность, и «Оковский лес» (в нын. Смоленской губ.). Отсюда берут начало: Днепр, направляющийся на юг в Понт, Волга — восток и «втечет семьюдесят жерел в море Хваливское», Двина на северо-восток и «впадет в море Варяжское».  

 

Сообщения по греческому пути много терпели от печенегов и половцев; приходилось или воевать с ними, или вознаграждать себя усиленными сношениями по другим путям.  

 

По Волге славяне встречались с болгарами (Хазарское царство), доходили до Каспийского моря и, по свидетельству арабских писателей (Макушева, Гаркави «Сказания мусульманских писателей о руссах»), до Багдада. Происходило сообщение и по Балтийскому морю. К X-XI вв. у Новгорода были большие торговые сношения с варягами по Финскому заливу и Балтийскому морю. Но необходимо предполагать, что эти сношения были и гораздо раньше. При этом русские славяне доходили до Гданьска, Колобрега, Щетина и особенно Волина; о. Боригольм также часто посещался. На путиНовгорода к балтийским славянам указывают остатки старых сношений. Промежуточной станцией здесь был о-в Готланд' г. Висби: и вот там есть река Волжица, название которой, очевидно, перенесено с нашей Волги. Эти местности отнять славян немцами.  

 

Предметами торговли, так сказать отпускной, являлисьмеха, хлеб, медь и воск. С балтийскими славянами вели торг янтарем; от чехов шло серебро и копи; от хорватов и вообще южан получался рогатый скот; с греками торговали дорогими тканями, золотом и вином. Указания на это находим у Святос­лава в его рассказах о Переяславце. На восток вывозили меха, особенно черно-бурых лисиц, получая оттуда драгоценные камни, пряности и др. Как велика была торговля, об этом можно судить по кладам. Случалось находить довольно зна­чительные суммы, зарытые в одном горшке и, следовательно, принадлежавшие одному лицу: около Великих Лук был най­ден клад на сумму 7 тыс. рублей. Особенно важны здесь араб­ские монеты: на востоке существовал обычай перебивать моне­ту при каждом новом владетеле, следовательно, монеты ходят только при том, при котором биты. Поэтому можно опреде­лить и древность торговых сношений арабов с русскими сла­вянами. В VII в. такие сношения, несомненно, существовали.  

 

Интересна торговля русских с инородцами дальнего севе­ра. Она производилась из новгородских стран, например, с югрой.  

 

Личного или устного объяснения между торговцами не было по незнанию языка. Дело производилось так: одни кла­ли свой товар на одну сторону, другие — на другую, убавляли, добавляли, пока не устанавливалось обоюдное согласие.  

 

Главными промыслами наших предков было земледелие; скотоводство было подспорьем, дополнением земледельческо­го промысла, а не специальным, каким оно является у кочев­ников; пчеловодство.  

 

Ремесла были у славян такие, которые удовлетворяли пер­вым потребностям домашнего быта; так, мы знаем плотников, гончаров, кожевников.  

 

Все эти данные о жизни домашней, общественной и воен­ной могут давать заключение о сильном развитии у славян гражданственности. По этому вопросу наши писатели раз­деляются на два разряда: одни, примыкающие к Шлёцеру, отодвигают начало гражданственности к поздним временам, утверждая, что в эпоху призвания князей славяне стояли на низкой степени развития, живя в родовом быте, близком к быту диких и кочевых народов. С этим не соглашаются славя­нофилы. Они стоят за что, что славяне с давнего времени сто­яли.на степени общинного быта, что уже само собой свиде­тельствует о гражданственности довольно высокой (Беляев. «Рассказы по русской истории»).  

 

Профессор Ключевский, держась мнения о раннем развитии гражданственности у славян, находит возможным дать опре­деленные указания относительно начала ея. Арабский писа­тель Массуди (40-е годы X в.) сообщает, что за несколько веков до сего времени в странах прикарпатских существовал союз славянских племен под главенством волынян (валинан, дулебов или бужан). В VI в. этот союз был разрушен аварами. Это вызвало движение славян из прикарпатских стран на вос­ток, на берега Днепра. Писатели VI в. застают славян придунайских в самом напряженном движении, как бы на походе: Прокопий пишет, что славяне живут в плохих разбросанных хижинах и часто переселяются, а Иорнанд прибавляет несколь­ко фигурально, что у славян, простирающихся до Днестра и Вислы, болота и леса служат вместо городов. Природа страны и ход цивилизации создавали привычку селиться «починком на лесе», «жить однодворкой», как говорили в XVI в. Много­численные городища, рассеянные по Руси, с признаками еще языческого времени — следы этих однодворных поселков. По разме­рам городище обыкновенно не более того пространства, кото­рое нужно для крестьянского двора. По летописному преда­нию, сам Киев возник из трех дворов, поставленных братьями Кием, Щеком и Хоривом. Свойство страны и промысла вы­нуждало колонистов к такому порядку расселения: каждый ставил двор ближе к тому месту, которое он приспособлял для пашни или ловли зверя, а это делало необходимой разбросан­ность дворов среди болот и лесов. Это же повело за собой распадение родового быта, так как топографическое удаление членов рода затрудняло практику родового общежития. Ря­дом с процессом разрушения родового быта шло созидание того общественного быта восточных славян, который рисуется в наших летописях. Новые формы выработались на новых мес­тах под благоприятным влиянием. С конца VII в. на простран­стве между Волгой и Днепром утвердили свою власть новые пришельцы, явившиеся по следам аваров, хазары, которые и брали дань с полян, северян, радимичей и вятичей, а по лето­писям Переяславльско-Суздальским, и с древлян. Но хазары не были хищной, завоевательной ордой вроде своих предше­ственников и преемников в южных степях. Хазарская столицана Волге стала узлом живых и разносторонних торговых отно­шений с далеким Востоком, Византией и даже Балтийским побережьем. Эти обстоятельства оказали решительное влия­ние на быт славянского Приднепровья. Пользуясь выгодами мирной жизни, население побуждалось на усиленную промышленную эксплуатацию занятой страны. Благодаря этому насе­ление, с одной стороны, привольно разбрасывалось по свободным местам, а с другой — сосредотачивалось на известных пунктах торговых путей. Так создалась, с одной стороны, сель­ская земельная община, с другой — русский промышленный город.  

 

Формами общежития в сельской обстановке были: вервь — мелкий земельно-административно-податной округ; погост — первоначально сборный пункт для обмена и торговли (гос­тить-торговать), но, вероятно, уже в хазарское время он полу­чил и административное значение: хазарская дань предпола­гала известную администрацию сбора, какие-нибудь податные округа. Некоторые погосты, образовавшиеся на главных реч­ных путях, пользуясь выгодами своего положения, при содей­ствии хазарских отношений выросли в более значительные торговые пункты. К торговому движению в хазарское время следует приурочить возникновение городов. А торговое дви­жение было весьма сильное, судя по обилию восточных монет VIII и IX вв. в многочисленных кладах, рассеянных по Южной Руси. Одинаковое с другими начало имел и Киев, ставший потом главным промышленно-торговым пунктом. С разруше­нием же хазарского царства, закрывавшего славян от восточ­ных кочевников, славянским городам пришлось самим озабо­титься защитою, и тогда города приобрели военное значение -в них появилась дружина.  

 

Итак, Ключевский приурочивает начало гражданственно­сти славяноруссов к эпохе поселения их в Приднепровье. Но он же сам указывает на факты, заставляющие не соглашаться с этим и относить начало гражданственности к более раннему времени. Начало это нужно видеть в распадении родового быта и в переходе к высшим формам общественного устройства. Но трудно признать, чтобы славяне, возвысившись еще до появления аваров до создания государства по типу федераций — очень сложному, хотя и с решительным главенством одного племени, все еще продолжали оставаться в родовом быту. Вместе с тем, отнеся ко времени расселения славян после на­шествия аваров появление городов в Приднепровье, он остав­ляет без объяснения тот факт, что угличей и тиверцов, и имен­но, по Бугу, Днестру и берегам Черного моря — существовали многочисленные города, остатки которых сохранились до вре­мен Нестора. Еще до нашествия авар существовали эти города и, следовательно, до того движения в славянском мире, к ко­торому относит Ключевский зачаток славянской гражданствен­ности. Следует думать, что именно авары стерли города угли­чей и тиверцев с лица земли, и непосредственно подвергая их разгрому, и посредственно уничтожая те торговые сношения, которые вызвали эти города к жизни.  

 

В качестве показателя высокой степени гражданственнос­ти русских славян в эпоху до призвания князей справедливо указывают на существование (Забелин) так называемых вне-племенных городов. Так, например, Смоленск находится соб­ственно не в области какого-либо племени, а на границе меж­ду кривичами и северянами. Новгород — город племени, удержавшего родовое наименование «словени», окружен кри­вичами и чудью. К Киеву, городу полян, примыкают также северяне, древляне, дреговичи. Значит, при самой постройке городов имелись в виду интересы не столько племенные, т.е. чтобы город служил центром своего племени, сколько междуплеменные, город являлся посредником между несколькими племенами. Следовательно, уже в то отдаленное время у сла­вян было сильно стремление к взаимному общению и объеди­нению, стремление, свойственное народам культурным.  

 

И.Е. Забелин («История русской жизни») также считал славянскую цивилизацию весьма древней. Между прочим, не будучи специалистом-филологом, он на основании филологи­ческих данных отвергает мнение немецких ученых, принимае­мое и некоторыми из русских (напр., Гротом), что Восточная Европа в эпоху переселения народов была населена германца­ми, о славянах в ней не было и помину. Так, на западное склоне Карпат в VI-V1I вз. находят все германцев, герулов бастарнов, певкин и тому подобных. Забелин говорит, что все это это были славяне: и до настоящего времени на Карпатах суще­ствуют горарии (горные жители), известные в латинских па­мятниках под именем монтане, бастарны, по его словам, быстряне, получившие свое название от р. Быстрицы, а певкины (певки — сосны) — древляне. Он делит славян на понтийских и бывших балтийских; признает, что общинный быт развился у тех и других с давнего времени, причем центром граждан­ственности славян русских он считает Киев, о котором под именем «Куявы» много говорят старые арабские известия, представляя его именно во главе славянских стран. Указание это согласуется и с летописцем, который говорит, что Кий был «перевозчик», т.е. посредник в торговом движении через Днепр; а это вместе с существованием постоянного перевоза, очевид­но, свидетельствует о развитии кипучей деятельности у славян и о развитии у них культуры, которую можно довести по лето­писцу до I века.  

 

Одним из проявлений культурности русских славян в дан­ный период является полюдье. Константин Багряновский (пи­сатель X в., пользовавшийся известиями более раннего време­ни) пишет, что «когда наступит ноябрь месяц, князья Руссов, оставив Киев, отправляются на полюдье в славянские земли вервян (древлян), кривичей, сервов (северян) и др. Провед­ши там зиму, когда вскроется Днепр, возвращаются в Киев». Во время полюдья князья собирали дань и повинности с наро­да, производили суд и расправу. В то же время этим пользова­лись торговые люди, закупали и развозили по местам, где нужно было пользоваться зимним путем, товары, собирая их в те пункты, откуда по весне можно было отправляться водным путем. Относя существование полюдий к эпохе далеко ранее X в., мы получаем картину общежития, несомненно, культур­ного народа, потому что такой обычай не мог явиться прежде более или менее высокого подъема гражданственности. По исследованиям Лавровского и Будиловича, оказывается, что славянский язык развился раньше Кирилла и Мефодия, да и перевод книг для них был возможен только при развитии сла­вянского языка; чтобы явиться таким, каким мы знаем его и трудах Кирилла и Мефодия, славянский язык нуждался в предварительном развитии, требовавшем некратковременногопериода. На это развитие указывают и договоры Олега и Игоря, в которых славянский язык весьма удачно справляется с задачей передать понятия высококультурного греческого язы­ка. Литературное развитие славянского языка произошло, по Будиловичу, в Византии, где было немалочисленное славян­ское общество, достаточно знакомое с византийской культурой, в котором и Кирилл, и Мефодий усовершенствовались в язы­ке и приготовились к переводу книг. Язык перевода священ­ных книг был для славян вполне понятен, и они овладели им сряду по появлении переводов. Такое развитие славянского языка указывает на существование среди славян сильного культурного движения».  

 

Немаловажное значение придавал Коялович верованиям славян: «У балтийских славян в Щетине был священный дуб, а между этим городом и Старградом находилась целая дубрава, где совершались моления в честь Перуна. В летописи говорится о постановлении идолов Перуна в Новгороде и Киеве, а также и в Ростовской области. Это было не введение идолослужения, а реставрация старых идолов. Кроме торжественных мест, бого­служение совершалось при многочисленных случаях жизни и на дворах. В нашей литературе господствует мнение, что у славян религиозный культ не был развит, что у них не было ни жрецов, ни храмов. Но это мнение не совсем верно. На Руси не жили взаперти, как теперь: собирались не в залах, а на улицах, на площадях, где были и самые веча. Точно так же и богослужение совершалось на открытом месте. Мнения о жрецах тоже должно быть ослаблено. Настоящая научная разработка показывает, что кудесники и волхвы не случайные люди. Кудесник — человек, обладающий искусством ворожить, человек, умеющий умилости­вить богов: домовых, например, закланием петуха (значит, был при этом и обряд). Волхвы — совершители жертвоприношений (волхвовать — приносить жертву), значит, они участвовали в ка­ких-то неизвестных жертвоприношениях, о чем летописцы вооб­ще скупо говорят.  

 

Христианство со своей художественной стороной у нас, русских, скоро вытеснило языческую пустоту; лишь в семьях, в домашней обстановке, язычество продолжало жить. Иное было у других славян. Борьба с христианством вызвала их на разработку язычества, что видно у западных славян. У балтийских славян в центре города Аркона, на площади, находился деревян­ный, но изящно построенный храм Святовида. Кругом храма был забор, грубо и без вкуса окрашенный. Чрез забор в храм вели одни ворота. Капище разделялось на две части: внутрен­нюю и внешнюю. Эти части разъединялись завесою из пурпу­ровых ковров на столбах. В этом святилище стоял идол Свя­товида и др. в латах и с оружием; здесь же находился конь Святовида и хранились несметные богатства капища. Вероят­но, при капище были и др. здания, как то помещение для жрецов и прочие. В Щетине в храме были три придела, где стояли столы и где происходили совещания и пиршества. Извест­но, что при закладке храма и домов место, предназначенное для этого, освящалось огнем с пляской и пением. Идолы дела­лись деревянные с серебряными и золотыми украшениями, а иногда бывали из благородных металлов: вот где язычество достигло художественности.  

 

Были у славян и жрецы. Они пользовались большим по­четом. Так, например, у западных славян голос их иногда был силь­нее голоса князя. Особенно значение их было развито в Лит­ве. Верховный жрец назывался Криве-Кривейто; похожий на папу латинян, неженатый, он носил на голове особый убор. При нем находился целый штат священников, из которых глав­ное значение принадлежало «вайделотам» (женатым), заведо­вавшим судом. Кроме того, были еще «криве» (неженатые). При храмах находились и девы в роде римских весталок, под­держивавшие небесный огонь (знич). Эта разработка иерар­хического вопроса придавала силу язычеству.  

 

Всеми этими лицами приносились жертвы богам. Жерт­воприношения носили чисто земледельческий характер и со­стояли из произведений земли, животных и т.д. Но были слу­чаи и кровавых жертв: иногда приносили в жертву богам детей своих. Известен также случай кровавой человеческой жертвы над варягами Иоанном и Феодором. У балтийских славян был обычай во время войны приносить в жертву наиболее важных пленников. Этот обычай держался до XIII в., и славяне с осо­бенным удовлетворением жарили своих наиболее важных плен­ников-немцев».  

 

         К числу наиболее интересных аспектов истории древних славян М.О. Коялович относил их времяисчисление, праздники и мифологию. В них есть также немало интересного и имеющего отношение к исследуемой теме, однако все они требуют отдельного и детального рассмотрения. Что же до поднимаемых мною вопросов, то при трактовке их историк-славист опирался, прежде всего, на доступные ему источники и достижения современной науки. Вместе с тем, он не считал изменой науке, свое пристрастие к славянской теме, ибо он был подлинный славянин. Доброе имя славян и их подвиги он защищал на научном поприще столь же грамотно, и смело, как и наши древние предки на полях ратных схваток. Данное выступление приурочено к 120-летней кончины нашего земляка.