Идея правового и социального государства в учении П.И.Новгородцева

Жизнь и деятельность русского правоведа Новгородцева (1866-1924) относятся к эпохе, когда все явственнее ощущалась необходимость существенного ограничения эгоизма частнопредпринимательского капитализма, обеспечивания хотя бы минимальных гарантий неимущих и малоимущих классов, социализации гражданского общества. Классический либерализм XIX века, переживая кризис, оттеснялся концепциями, более соответствующими новой эпохе. Учение Новгородцева по его программной и творческой части не выходило за пределы буржуазной политико-правовой идеологии уже по той причине, что не требовало низвержения развивающегося капитализма и замены его другим общественным строем. Однако оно существенно отличалось от «классических» политико-правовых доктрин буржуазии предыдущего, XIX века. Одно из главных отличий в том, что Новгородцев обосновывал «право на достойное человеческое существование».

Идея такого права принадлежит известному философу  В.С. Соловьеву. «Правило истинного прогресса состоит в том, чтобы государство как можно менее стесняло внутренний нравственный мир человека… и, вместе с тем, как можно вернее и шире обеспечивало внешние условия для достойного существования и совершенствования людей» [14].

Эти идеи В. Соловьева о праве на достойное человеческое существование были восприняты Новгородцевым и творчески преобразованы в его собственном учении. В концепции Новгородцева примером воплощения постоянной идеи естественного права с изменяющимся содержанием в общественной действительности начала ХХ века является провозглашени5е и очертание понятия права на достойное человеческое существование. Имея нравственную природу, это право, считает Новгородцев, должно иметь юридическое значение. «В этом случае на наших глазах совершается один их тех обычных переходов нравственного сознания в правовое, которым отмечено прогрессивное развитие права». Содержание права на достойное человеческое существование представляет не «положительное содержание человеческого идеала, а … отрицание тех условий, которые совершенно исключают возможность достойной человеческой жизни». Необходимо «обеспечить для каждого возможность человеческого существования и освободить от гнета таких условий жизни, которые убивают человека физически и нравственно» [10, c.185-186]. Подобная забота относится прежде всего к экономически слабым лицам (экономическая зависимость от недостатка средств, от неблагоприятно сложивщихся обстоятельств и др.).

Новгородцев анализирует взгляд «старой юридической школы» на эту проблему. Выступая за обеспечение формальной свободы, она учила, что экономическая поддержка нуждающихся не может быть задачей права: «Этому требованию может удовлетворить уже не право, а иное начало – любовь. Тут приходится уже не охранять свободу, а восполнять недостаток средств. Это делается прежде всего частной благотворительностью; там же, где последняя оказывается недостаточной, на помощь приходит государство со своею администрацией. Но в обоих случаях человеколюбие является не нарушением, а восполнением права. Право одно для всех; человеколюбие же имеет в виду только известную часть общества, нуждающуюся в помощи» [16].

Новгородцев различает формальное и фактическое обеспечение свободы правом: цел права – охрана свободы, однако пользование этой свободой может быть совершенно парализовано недостатком средств [10, с.186]. Поэтому, несмотря на то, что задачей и сущностью права является охрана личной свободы, не менее важна возможность осуществления этой задачи - забота о материальных условиях свободы: «Без этого свобода некоторых может остаться пустым звуком, недосягаемым благом, закрепленным за ними юридически и отнятым фактически». Новгородцев выступает за правовое обеспечение материальных условий жизни индивидов как самостоятельной задачи права. «… Именно во имя охраны свободы право должно взять на себя заботу о материальных условиях ее осуществления; во имя достоинства личности, оно должно взять на себя заботу об ограждении права на достойное человеческое существование» [11].

Обоснование такого права потребовало критического переосмысления ряда положений классического либерализма XIX века. В концепции П.И. Новгородцева понятие права на достойное человеческое существование охватывает идеи естественного права, нормы положительного права, содержание относительного и абсолютного идеалов; в то же время реализация этого принципа возможна только в рамках развитого гражданского общества, сущность и цель которого составляет материально и духовно свободная личность.

Поэтому учение Новгородцева можно считать не только разработкой идей правового государства (Чичерин), но и выявлением, раскрытием нового этапа этой идеи – социально-правового государства (Кистяковский) [5]. Отмена государством неравенства в Новое время привела к ликвидации феодально-сословного строя и провозглашению формального равенства всех перед законом, прав и свобод личности; понятие общества трансформировалось в гражданское с качественно отличными признаками (формальное равенство перед законом, частная собственность) [7].

Под правовым равенством необходимо понимать, согласно учению Новгородцева, не уравнивание всех людей в социалистическом понимании, а только уравнивание возможностей для развития личности, то есть, отрицание тех условий, которые совершенно исключают возможность достойного человеческого существования.

В XIX веке поднявшаяся после промышленной революции идеология laissez-faire, идеология свободной конкуренции и накопительства, значительно повлияла на развитие понятия либерализма. Это влияние (не только теории, но и практики «манчестерского» капитализма) проявилось в том, что в последней трети XIX века начинает складываться новый тип либерализма – неолиберализм или «социальный либерализм (Дж. Хобсон, Т. Грин, Л. Хобхауз). Для него стали характерны ориентация на социальный реформизм, стремление примирить равенство и свободу, резко противопоставленные идеологией laissez-faire, акцент на этику общества и специфическое общественное благо, не сводимое к бентамовскому «количеству счастливых», осознание того, что либеральный идеал свободы человека не только не отрицает, но, наоборот, предполагает меры по защите индивида от обстоятельств, противодействовать которым он бессилен. Именно этот «социальный» либерализм явился важнейшим фактором превращения государства – «ночного сторожа» в социально-правовое государство ХХ века [12].

Таким образом, бурное экономическое развитие XIX века показало необходимость материальных гарантий формально признанных прав и свобод и социальной помощи нуждающимся. Общество еще не имело систем социальной помощи, рабочего законодательства, массовых и влиятельных организаций рабочего класса, способных отстаивать свои интересы перед собственником и государством, бороться за нормальные условия труда и быта, заработную плату [7]. Новгородцев отмечает, что, несмотря на то, что потребности человека разнообразны и субъективны, и определить точно, где начинается образ жизни, достойный человека, нельзя; вместе с тем несомненно, что в каждом обществе есть свой уровень жизни, который считается нормой, и есть свой предел, за которым начинается недопустимая крайность. Можно спорить о восьми- или девятичасовом рабочем дне, но совершенно очевидно, что пятнадцать или восемнадцать часов работы есть бессовестная эксплуатация… Право берет на себя определение известных условных норм.

Юридическое закрепление этого права (на достойное человеческое существование) имеет и нравственное значение – признание принципа личности для каждого человека: «Высказать в самом законе принцип поддержки всех слабых и беззащитных – это значит возвысить чувство собственного достоинства, укрепить сознание, что за них стоит сам закон» [10, с.187, 188]. Так Новгородцев обосновывает этико-юридическую защиту прав экономически слабой личности в отличие от Чичерина, считающего, что помощь нуждающимся – дело любви, частной благотворительности, а не положительного права (Гегель). С точки зрения Б.Н. Чичерина, этот процесс – восполнение права, поэтому фабричное законодательство следует признать рушением справедливости [15]. П.И. Новгородцев занимает другую позицию. Чтобы этот принцип (на достойное человеческое существование) не остался только нравственным пожеланием, необходимо, справедливо указывает Новгородцев, чтобы из него вытекли конкретные юридические следствия.

Во-первых, это право на труд и законодательство рабочих.

Право на труд, выраженное в ряде проектов, нашло отражение во французской Декларации от 24 июня 1793 года (ст. 21) и Декларации 1848 года [13], однако эти статьи имели «значение скорее нравственного положения, чем юридического принципа» [10, с.180].

В начале ХХ века в России право на труд признавалось одним из программных положений ряда политических партий. Таким образом, происходила трансформация естественно-правовых идей, содержащихся в сознании граждан в тезисы политических платформ, в нормы закона, позволяющие уже отстаивать права личности не только этически, но и с точки зрения позитивного права.

Актуальным и для нашего времени является вопрос соотношения личности и собственности. В начале ХХ века Новгородцев с либеральных позиций своей концепции следующим образом соотносит эти понятия (личность и собственность): «… Правосознание нашего времени выше права собственности ставит право человеческой личности и, во имя свободы, устраняет идею неотчуждаемой собственности, заменяя ее принципом публично-правового регулирования приобретенных с необходимым вознаграждением их обладателя в случае отчуждения» [10, с.189].

Законодательство о рабочих может выражаться, согласно учению Новгородцева, в общей охране интересов трудящихся (главное – гарантии от безработицы), например. Путем регулирования санитарных условий труда и т.д. (объективное право) и в признании за каждым трудящимся особых субъективных прав, вытекающих из общего понятия о правах человеческой личности (право на обеспечение на случай болезни, неспособности к труду, старости).

Вторым юридически значимым следствием, вытекающим из признания права на достойное человеческое существование, является организация профессиональных союзов. «Необходимо, - считает Новгородцев, - противопоставить состоянию беспомощности союз лиц, сближенных общим положением и при помощи взаимной поддержки укрепляющих друг в друге чувство солидарности и сознание свободы». Великая Французская революция не только не осуществила этого права, но и формально отрицательно относилась к профсоюзам и ассоциациям рабочих вообще [3]. причиной этого являлась глубокая антипатия к «уродливым формам средневековой корпоративной жизни, построенным на узком начале цеховой замкнутости и исключительности» [10, с.189]. Отрицательно характеризуя групповой интерес с иных позиций и в условиях нарождающегося предпринимательства, Новгородцев считает необходимым существования профсоюзов в ХХ веке для уяснения нужд рабочего класса и более последовательного отстаивания их прав перед государством.

Третье юридическое следствие, вытекающее из признания права на достойное человеческо существование, есть обязательное общественное и государственное призрение беспомощных лиц  и неспособных к труду. Эта забота «приобретает юридический характер и становится под охрану права».

Новгородцев призывает к введению понятия права на достойное человеческое существование в декларацию прав человека и гражданина и дальнейшей юридической разработке основных институтов этого права в рамках позитивного права. Подобное рассмотрение права на достойное человеческое существование – это гуманная общечеловеческая постановка вопроса о социальных гарантиях в правовом государстве. В настоящее время в нашей стране возрастает число исков с требованиями возмещения морального ущерба гражданам в различных отраслях права. Это - свидетельство обращения позитивного права к реальному восполнению не только материального, но и, по возможности, морального ущерба, нанесенного гражданину. Несмотря на то, что адекватное выражение этических (моральных) состояний и потерь положительным законом – дело проблематичное (как установить цену за потерю близкого человека, выполняющего служебный (профессиональный) долг, или оценить резкое ухудшение здоровья по профессиональным причинам), однако можно отметить как позитивную подобную направленность формального права к принципу внутренне свободной личности, которая  есть ценность и основной ориентир этики и права.

Формирование концепции неолиберализма потребовало критической переоценки некоторых постулатов либерализма. Особенное внимание Новгородцев уделяет исследованию соотношения понятий равенства и свободы. Новгородцев в ряде своих работ (особенно в работах «Об общественном идеале» и «Кризис современного правосознания») детальным образом характеризует эволюционный процесс доктрины индивидуализма (начиная с XVIII века), которая, считает он, выразилась в различном понимании принципа личности. Так, для периода Французской революции, замечает Новгородцев, было характерно рациональное определение личности. В XVIII веке общечеловеческой сущностью признавалось общее и отвлеченное начало – jus naturale. Это явилось родовым определением личности. Такое представление личности сформулировано и разработано И. Кантом в «Метафизике нравов». Согласно этому подходу свобода личности заключается в автономии воли, а равенство - «принцип взаимных обязательств».

Исходя из этих определений политический идеал XVIII-XIX веков – теорию народного суверенитета – было легко обосновать: коль скоро общая воля устанавливает законы свободы в государстве, она «разумно-необходима». В этом состоит ее значение как всеобщего и регулятивного принципа, в соответствии с которым частные воли должны сообразовываться с общей волей. Следовательно, законы разума - общая воля – выше свободы частных воль. Особенностью индивидуализма XVIII века, по мнению Новгородцева, является вера в возможность гармонии личных и общественных отношений.

Те, кто избрал началом своих воззрений свободу,  развивали индивидуалистическое направление (Констан, Смит, Бантам). Те, кто предпочел идею равенства, склонились к государственному образу мыслей (Руссо, Гегель. Фейербах, Маркс, Лассаль). Поэтому выход, который, по мнению Новгородцева, может разрешить данную антиномию (личность – государство), один – необходимо определить границу деятельности государства.

В политических учениях либерализма XIX века эта граница проявляется, по учению Новгородцева, следующим образом: Б. Контаст выступает с критикой революционной доктрины Руссо и его понимания политической свободы личности. Констан призывает к обеспечению личной свободы. И. Констант и Токвиль признают возможным стеснение личности со стороны государства. Политический идеал для Гумбольдта так же,  как и для Константа, определяется «в зависимости от индивидуальной основы личности», то есть, от ее оригинальности («своеобразия силы и образования»).

Характеристике взглядов Дж. Милля Новгородцев уделяет особое внимание. В основе его учения также лежит свобода личности. Цель и личного, и общественного совершенствования – самобытное развитие лиц. Средством для этого является свобода и разнообразие положений долей. По этим причинам Милль выступает против демократизации как общего процесса уравнения лиц и за индивидуализацию, «пока еще не поздно, пока еще много не достает для окончательного торжества этого насильственного уравнивания всякой самобытности» [8, с.29]. Важность этих заключений, замечает Новгородцев, в том, что возможные стеснения свободы личности уже определены и со стороны государства (Констант, Гумбольдт) и со стороны общества (Токвиль, Милль). Спенсер, духовный приемник Милля, говорит уже не о свободе, а  «грядущем рабстве» и неизбежном противопоставлении личности и государства.

Как крайнее выражение индивидуализма, считает Новгородцев, представляет учение известного славянофила Леонтьева: эгалитарно-либеральный процесс – есть антитеза процессу развития. Уравнивающие реформы приводят к уравнению лиц, отсутствию индивидуального развития личности. Поэтому правовое государство только замедляет развитие культуры. И если, по его мнению, уже нельзя спасти Запад, то надо, по крайней мере, спасти Россию: «Надо подморозить хоть немного Россию, чтобы она не гнила».

Выводы Новгородцева имеют большое значение для защиты идеи правового государства. Индивидуальность, по его мнению, не может исчезнуть, ее нельзя заглушить уравнением. Однако во благах уравнительной культуры развития личности не происходит, поэтому и возникает потребность поиска идеала. Что касается процесса развития индивидуальности, то это прежде всего вопросы культуры, а не государства,  и даже не культуры, а сознания людей. Достояние человека – быть самим собою, стремиться к неравенству, превзойти других и себя. Поэтому в развитых обществах разнообразие – есть качественное сочетание различий.

Развитие общества приводит к большей дифференциации общественных связей. Появляется больше путей для проявления личности, следовательно, человек более свободен, самобытен. Но с ростом требований культуры человеку труднее себя проявить.

Проследив последовательное развитие начала свободы, Новгородцев приходит к выводу о кризисе индивидуализма в конце XIX-начале ХХ века.

Однако и другая сторона требований личности – равенство – находится в состоянии становления. С конца XVIII века и на протяжении XIX века равенство понималось нормативно-юридически, как равенство перед законом. «Закон предоставлял всем равенство в проявлении свободы, уравнивая их в признании этой свободы и уничтожая все ограничения, противоречащие равенству прав» [8, с.12]. Это требование Декларации прав и положения Конституции 1791 года.

Вместе с тем существовал и другой подход к требованию равенства – понятие материального уравнения лиц. Наиболее ярко этот подход проявился в учении Бабефа и его последователей. Бабувисты требовали безусловного равенства индивидов. Этот взгляд Новгородцев подвергает критике, поскольку он по существу противоречит принципу личности в целом. Ярче всего на этот счет высказывается, по его мнению, Прудон: обобществление имуществ существенно противоречит свободному употреблению наших способностей… оно насилует автономию совести. В конце XIX века пришли к пониманию свободы в положительном смысле. Под действительной свободой стали понимать возможность сделать наилучшее употребление их своих способностей.

Неолиберализм уже в конце XIX века основывался поначалу на практических и теоретических соображениях: во-первых, государство (его цель – охрана правопорядка) более надежно выполняет охранительную функцию, если предупреждает социальные конфликты (то есть, осуществляет какие-то положительные действия для помощи нуждающимся, обеспечение всеобщего образования, здравоохранения, устанавливает предел продолжительности рабочего дня и т.п.). Во-вторых, даже с формально-догматической точки зрения ряд прав и свобод личности остается неосуществимым, если нет (дополнительно к праву) социальных условий их реализации.

Старый либерализм конца XVIII-начала XIX веков выступал только за частный интерес и государственное невмешательство. В конце XIX века либерализм требует от государства не только устранения юридических препятствий к осуществлению свободы, но и материальные возможности для проявления индивидуальности личности. Новый либерализм считает необходимой функций государства помощь нуждающимся.

В сущности взгляды Новгородцева совпали с идеями либерализма начала ХХ века. На государство возлагалась обязанность оказывать содействие нуждающимся, «чтобы улучшить условия социальной и промышленной жизни для тех, кто сам не может обеспечить для себя лучшие условия». Обосновывая идеи правового и социального государства, Новгородцев достаточно резко выступал против ряда социологических доктрин, притязавших на те же идеи.

Многие теоретики конца XIX – начала ХХ века утверждали, что в основе правового государства лежит идея социального мира и солидарности всех групп, классов, союзов. Практическое воплощение этой задачи реализуется (если реализуется) в зависимости от конкретных условий.

В трудах Новгородцева видное место занимает понятие «солидарность». К этому понятию обращались многие социологи и юристы конца XIX-ХХ в., в том числе такой российский социолог и юрист, как М.М. Ковалевский [6]. Особенно большое значение для распространения этой идеи имели труды французского юриста Леона Дюги, многие из которых были переведены на русский язык и издавались неоднократно [1].

Идея «солидарности» имела разные аспекты. С одной стороны, она увязывалась с проектами социальных, политических и иных реформ, направленных на улучшение положения наемных рабочих и других общественных слоев, страдавших от эгоизма буржуазного общества. В этом плане идея «солидарности» по тенденции во многом предвосхищала концепцию социального государства. Новгородцев, как уже отмечалось, разделял и по-своему обосновывал те положения этой концепции, которые соответствовали «праву на достойное человеческое существование». С другой стороны, «реформистская» направленность солидарности отчетливо противопоставлялась идеям классовой борьбы. Это противопоставление особенно четко выражается в книгах Леона Дуги, призывавшего к «классовому миру», к отказу «от господства, как пролетарского класса, так и буржуазного».

Нет надобности специально доказывать, что Новгородцев сочувственно относился и к этой направленности идей солидаризма. Отзвуки революции 1905-1907 г. заметны во многих трудах Новгородцева, как и скрытая (иногда) полемика с программами и лозунгами экстремистских революционных партий России, отвергавших путь нравственного прогресса и возможность либеральных реформ.

Однако в концепции Новгородцева идея солидарности имеет совсем другое значение, чем в теориях французских и русских социологов. Если социолог Эмиль Дюркгейм основой солидарности считал разделение труда между «профессиональными группами» в процессе производства [2], а государствовед Леон Дюги, конкретизируя понятие «профессиональных групп», прямо писал о «социальных функциях» и, соответственно, солидарности капиталистов-предпринимателей и наемный рабочих [1, с.32], то Новгородцев стремится возвысить общественный идеал над современными ему (и поэтому «временными») проблемами, отношениями и противоречиями. Он стремится вообще освободиться от классового подхода к обществу, государству, праву, настойчиво подчеркивая, что цель государства и объединяющих всех правовых основ имеет сверх классовый и общечеловеческий характер. Основой государства и права для Новгородцева является не «норма солидарности классов», как у Дюги и других социологов, а идеальная общенародная и сверх классовая цель, состоящая в признании как основы своего бытия, естественных прав лиц, права свободы [9, с.365-366].

Эта позиция, вполне созвучная духу неокантианства, соединенная с гегелевской идеей свободы, имела то достоинство, что давала возможность соединить понятие «солидарности» (индивидов) с понятием прав и свобод личности в категории общественного идеала и соответствующего ему «естественного права». Всему духу его концепции претили встречавшиеся в произведениях представителей социологизма суждения, подобные рассуждения Дюги: «Мы обладаем весьма ясным сознанием того, что индивид – не цель, а только средство, что индивид есть не более как колесо той огромной машины, какой является социальный организм, что смысл существования каждого из нас заключается только в выполнении известной работы в деле строительства» [1, с.52].

Достаточно ясно, что при таком подходе начисто уничтожается гуманистический смысл философии права, обоснование которого Новгородцев считал главной своей задачей. Однако концепция Новгородцева, обращенная более в далекое будущее, чем в настоящее и ближайшее будущее, не объяснила, как конкретно можно добиваться «солидарности» индивидов, разобщенных по классам и социальным группам в реальной действительности. Дюги (а до него О. Конт, Г. Спенсер) достижение солидарности (классов, а тем самым – и индивидов) видели в нарастающем процессе взаимных уступок предпринимателей и наемных рабочих, в достижении компромиссов в результате решения повседневных конфликтов, в какой-то мере – в реформаторской деятельности государства. Новгородцев признавал и этот путь [9, с.463 и след.], однако, стремясь уйти от проблем классовых конфликтов и классового мира, Новгородцев не смог обратиться ни к какому другому средству достижения идеала как к нравственному воспитанию, совершенствованию личности [4].

Он видел и высоко ценил заметные успехи профсоюзного движения в начале ХХ века, придавал большое значение синдикалистской идее, критически оценивал ее разновидности («профессиональный федерализм», «революционный синдром»), но его тревожила возможность превращения профессионального федерализма «в партикуляризм частных стремлений, в преобладание частных интересов над общечеловеческими правами» [9, с.464]. «От профессионального синдикализма, осуществленного в связи с идеей общего единства, - писал Новгородцев, - ожидают примирения труда и капитала, наступления социального мира и превращения государства централизованного и властного в государство свободное и самоуправляющееся. Однако при всех этих ожиданиях и надеждах и сейчас уже слышатся охлаждающие голоса, которые, признавая огромное значение синдикалистской идеи для ближайшего будущего, видят и ее естественные пределы, и возможность ее извращений». Вслед за рядом критиков синдикализма Новгородцев предсказывает, что через столетие профсоюзы «подчинят общий интерес своему частному интересу» и тогда совершится новая революция, чтобы низвергнуть синдикализм так же, как были низвергнуты феодализм, теократия, корпорация и монархия.

Идеи «солидарности», основанной на сотрудничестве (компромиссе) классов, объединенных в профсоюзы, потому и не воспринята Новгородцевым, что она, по его мнению, направлена лишь на решение ближайших задач уже по той причине, что все учреждения, корпорации, союзы людей, составляющих части общества, рано или поздно проникают собственным интересом, отличным от общечеловеческого и противоречащим ему. Поэтому идея «классовой солидарности», бывшая серьезным идеологическим ориентиром ряда теоретиков начала ХХ века, в концепции Новгородцева фактически превращается в идею «(общечеловеческого) братства», по существу, заключающую романтическую триаду эпохи Просвещения: «свобода, равенство, братство».

Эта идея, что очевидно, вполне заслуживает упрека в «морализаторстве», однако трудно не заметить, что в основе рассуждений Новгородцева лежит вполне реальное наблюдение и опасение: не свойственны ли каждой вообще институции (учреждению, организации) стремление к бюрократизации, ведомственному эгоизму, косности и застою? В конце концов, и сословный, и цеховой строй в период их возникновения и становления выражали жизненные потребности общества (разделение труда, совершенствование ремесла и торговли и т.д.), затем же, закостенев и обросши привилегиями, те же сословия и цехи стали существенным тормозом общественного развития, вызвавшим ряд революционных взрывов. Явное беспокойство Новгородцева вызывало именно то, что человечество еще не выработало достаточно динамичной и гибкой системы учета интересов различных и отдельных социальных групп и классов, защищенной от этой опасности.

Весн. ГрДУ ім. Я.Купалы. – Сер. 1. – 1999.. – № 2. – С. 96–105