Боги революций

Современная европейская цивилизация, или, как говорят, современный мир, – родом из эпохи Возрождения и Реформации, которая и была подлинной революцией, ломавшей старый мир и возвещавшей зарю нового, обещавшей приход нового времени. Там сложились предпосылки и началось развитие того, что сегодня является собственно европейским образом жизнедеятельности и культуры: религия (протестантизм), способ хозяйствования (промышленный капитализм), политика (борьба партий и идеологий, сочинение конституций), наука (эксперимент и технические изобретения), искусство (светская реалистическая живопись, литература, музыка). Чтобы понять сущность нового духа, надо вспомнить, что ренессансная идеология выстраивала себя по принципу отталкивания от средневековья. Не случайно сегодня, когда идеи Просвещения, служившего оформлению идей Возрождения, через систему всеобщего образования прочно овладели массами, сформировался весьма негативный образ средних веков как своего рода черной дыры в истории человечества, непроглядной ночи, озаряемой лишь зловещим пламенем костров инквизиции. Дух средневековья совершенно чужд, даже враждебен мироощущению современного человека. В средние века идеалом, а значит, и целью жизни, ее смыслом и главной ценностью было приближение к Богу. Земное существование рассматривалось как преддверие жизни вечной, своего рода испытательный срок, экзамен перед подлинным бытием. Тело было всего лишь «темницей души», высшие ценности находились на небесах, над этим миром, в надындивидуальной, сверхчувственной сфере бытия. Главным было соответствовать предназначению, это и являлось конкретной целью, определяющей смысл существования, жизненную задачу личности. Исполнение долга свыше поставленной задачи было категорическим императивом средневекового сознания. Не случайно идеалом человека в ту эпоху был рыцарь или монах – тот, кто принимает, дает обет служения чему-то более высшему, чем свое «я». Обет – это долг, а долг – ключевое понятие любой моральной системы, это динамический аспект добра, определяющий направленность деятельности индивида. Если исчезает понятие долга, то добро оказывается недейственным. Человек поэтому есть то, что он должен, и чем больше он должен, тем больше он человек, в соответствии с правилом «положение обязывает». В.Дильтей в специальном исследовании дает такую характеристику утверждающемуся мироотношению: «Изменение условий в XV веке вызвало в отличие от отрицания мира в средние века новое чувство жизни. Основной чертой Нового времени было утверждение жизни: человек и его естественные отношения к среде стали центром интереса; полностью выразить себя, утвердить свою волю, насладиться собой в красоте жизни и ее отражении в литературе и искусстве». Этот мир уже не тень, не преддверие подлинного, как считалось в средневековье, а настоящая жизнь, здесь человек может узнать, что он есть, чего он стоит на деле. В этом, собственно, и состоит одна из ключевых идей протестантизма – доктрина предопределения. Таким образом, Возрождение нарисовало новую картину мира, в центре которой стоял человек, тем самым было осуществлено нечто вроде онтологического приземления человека, а действительность свелась к совокупности предметов – тел. Мир – это то, что вокруг меня, окружающая среда, которую можно и нужно познавать, чтобы использовать, а жизнь человека есть результат его сознательных усилий – вот заложенный Возрождением фундамент европейской цивилизации. Ее создателем-продуктом стал человек с новым видением мира и новым чувством долга – прежде всего перед самим собой: сам себе ставил задачи и выбирал цели. Как писал Хайдеггер: «С развертыванием новоевропейской истории христианство... со своей средневековой образующей историю силой распрощалось... Освобождение от данной в Откровении достоверности спасения отдельной бессмертной души есть одновременно освобождение для такой достоверности, в которой человек сам собой может обеспечить себя назначением и задачей». Личный успех в этом мире, в этой жизни – вот что стало теперь показателем религиозной избранности, мерилом человеческого достоинства и основополагающей категорией нового общественного сознания. Один из крупнейших английских мыслителей XX в. К.Доусон в работе с характерным названием «Боги Революции» отмечал: «Кальвинизм явился школой моральной дисциплины и усилия, породив уверенных в своих силах людей действия, которые предстали перед враждебным миром с твердой решимостью исполнять свой долг и повиноваться велениям разума». Эта деятельная уверенность в своих силах и своем разуме, который стал теперь высшей инстанцией вместо Бога, и была сутью нового духа. С его пришествием на смену homo religiens приходит homo sapiens, и начинается новое время, время людей действия, дела, предпринимателей, бизнесменов, возникает дух капитализма. Язык, объективный свидетель истории, показывает, как происходило ключевое изменение смыслов. Оно отражено в немецком «beruf», означающем и призвание, и профессию. В этом протестантском понятии возвышение, «сакрализация» профессии оборачивается принижением, «десакрализацией» призвания – профессией становится даже священство. Таким образом, высшее стягивается на землю, обмирщается, материализуется, замыкается в повседневности. То, что было надличностным и требовало высшего служения, превращается в профессию, т.е. в средство обслуживания, удовлетворения личных интересов, в средство зарабатывания хлеба и в лучшем случае самоудовлетворения. Появляются профессиональные капиталисты, исследователи и преобразователи этого мира. Начинается эпоха великих географических открытий – собственно, инвентаризации человеком разумным своего хозяйства, начинается новая наука, для которой знание – сила, а мыслящее «я» и его опыт – единственная достоверность. Возникает светское, реалистическое искусство, фокус которого – человеческое переживание. Не только Магеллан, Бэкон и Декарт, Галилей и создатели ост-индских компаний, но и, в не меньшей степени, Бокаччо, Леонардо и Микеланджело являются, наряду с Лютером и Кальвином, отцами-основателями современной европейской цивилизации, или модерна, как сейчас говорят. Искусство отделяется от религии, становясь светским, обращенным к этому миру и человеку в нем, познание превращается в науку, также отделенную от религии: истина и польза одно и то же – вот он, первородный грех Запада! Целью искусства все более становится не возвышение и облагораживание человека, как в средние века, а наслаждение. Красотой теперь надо наслаждаться, она для этого теперь существует как польза и создается художником-творцом, а прежде была даром Божиим. Вот откуда возникает разительное отличие возрожденческих мадонн, принимающих все более земной, женственный, облик, от иконописных образов Богоматери. Стоит задуматься и над феноменом портрета в европейской живописи. Портрет ведь – в сущности, противопоставление иконе, он скорее психологичен, а не духовен, т. е. стремится проникнуть в так называемый внутренний мир личности. В черном квадрате Достигнув максимума своей реализации к концу XIX в., идеология Возрождения – Просвещения постепенно начала уступать новой идеологии. XX в. не случайно стал веком революций – социальных, политических, культурных, сексуальных, научных. Самая ранняя из них свершилась в изобразительном искусстве, и слово «живопись» здесь, пожалуй, уже неуместно: «Черный квадрат» Малевича, первая манифестация нигилизма, знаменовал собой рождение авангардизма (не случайное, точное название, ибо искусство и было авангардом нового духа), абстракционизма, заявившего о «новом видении мира». С него началось победное шествие нового искусства, в ходе которого миру были явлены театр абсурда, современный балет, безмелодийная дисгармоничная музыка, всевозможные хеппенинги, потоки сознания под видом романа и даже стихотворения из одной строчки. Реализм если и не повержен окончательно, то ведет тяжелые арьергардные бои, объявлен архаичным и обречен в лучшем случае на прозябание на задворках «культурного процесса». В современном искусстве нет ничего устойчивого и определенного, как в рисуемой им картине мира: реальность есть кажимость, продукт игры воображения, она лопается, словно мыльный пузырь. Человеку в таком мире не на что опереться и не к чему стремиться, он должен ловить момент и поменьше задумываться, ибо это пустое занятие для неудачников. Наука, пусть с небольшим запозданием, приходит к тому же, по сути, изображению мира. «Динамические» закономерности сменяются «статистическими». Логос «синергетически» сливается с хаосом. Все оказывается зависящим от «системы отсчета», даже, более того, от принятой «научной парадигмы». Собственно, все теперь относительно, в этом и состоит главное научное открытие века. Современный ученый лишь снисходительно улыбнется при слове «истина». Его плюрализм дошел уже до того, что он даже не опровергает религию, перейдя на позицию этакого пилатовского, позднеримского скепсиса. Скепсиса, лишенного всякого духовного содержания и всяких душевных сил, утверждающего отрицание. Последним же словом науки стал конвенционализм: истина превратилась в дочь не авторитета и опыта, а нашего договора, так сказать, коллективно-группового взаимодействия членов научного сообщества, которые творят ее, как Зевс Афину, из собственных голов. Теперь обозначим исторические этапы онтологического бытийного нисхождения. Средние века – подлинное бытие в высшем мире, понимание смысла жизни человеческой как дара Божиего; вера задает иерархию ценностей и определяет тип поведения, образ жизни. Науки нет (любительство) – из-за отсутствия в общественном сознании соответствующего интереса к окружающему миру (хотя химия вырастает из алхимии). Искусство религиозно по своим целям, содержанию и характеру. Дух эпохи выражен в иконе, которая есть окно в горний мир, онтологический портрет, наглядное изображение сущности, символ бытия, собирающий и обращающий ввысь взор человеческий. Возрождение считает подлинным бытием этот, окружающий, мир. Появляются реалистическое искусство и наука, верящая в безграничные возможности человеческого разума, в необходимость и возможность опытного познания и практического преобразования действительности. Дух эпохи воплощается в портретах – волевых, сильных мужчин, умеющих добиваться успеха, и цветущих женщин, влекущих своею телесной, чувственной красотой. Портрет и является отражением человекоцентричной, гуманистической онтологии Возрождения. Новейшее время не находит в бытии вообще ничего подлинного, безусловного. Мир в целом не имеет смысла, он заполнен неопределенностью, и все в нем, в том числе и жизнь человеческая, дело случая. В новой онтологии стирается различие между знаком и означаемым, исчезают объективность, как таковая, глубина и иерархия бытия. Наука все больше замыкается сама на себе, сводится к технологии, ее действительный интерес не истина, а комфорт. Искусство вырождается в средство развлечения и в болезненную, нарочито бессмысленную игру воображения, его будущее – дизайн и фэнтези. Портрет этой онтологии, символ нового мира, – черный квадрат: изображение ничего, пустоты, черной дыры смысла, непроницаемого «железного занавеса» между человеком и бытием. Резюмируя, можно представить наглядную картину духовной эволюции человека от средневековья до последнего времени в качестве изобразительного ряда: икона – портрет – черный квадрат. Успех и удача Различные онтологии, различные, по терминологии Лосева, бытийные мифологии, лежащие в основании различных картин мира, естественно, предполагают разные образы и этосы человека. Для средних веков – это человек религиозный, занятый прежде всего совершенствованием своего внутреннего мира, души, исполнением призвания-долга: этос обета – задачи. Для Возрождения – это человек разумный и деятельный, знающий и умеющий, верящий в себя и в возможность рационального переустройства окружающего мира: этос успеха. Для новейшей эпохи – это человек играющий, не выдуманный философствующим рассудком homo ludens, а игрок по жизни, живущий в калейдоскопически меняющемся, нестабильном и нередко абсурдном мире, ни во что не верящий ловец фортуны. Таким образом, переживаемый сегодня период (смены модерна постмодерном, на языке философии – авангарда) в экзистенциальном измерении может быть описан как переход от мира, в котором стремились к успеху, к миру, в котором ловят удачу. В понятии успеха есть все, что составляет суть возрожденческого, новоевропейского духа: рационализм и системность, воля и индивидуализм, вера в человека и вера в лучшее (прогресс). Удача – экзистенциальная ценность мира, в котором Просвещение потерпело фиаско. В этом онтологическом провале, составляющем суть наступающей эпохи постмодерна, уже не остается воздуха для реалистичного, рационально-деятельного духа Возрождения: здесь праздность становится праздником души. В новом мире принципиально отвергается необходимость постановки перед человеком какой-либо задачи, даже перед самим собой. Этически это становится излишним, а практически неоправданным, ибо исчезает устойчивость – определенность форм существования. Современный человек именно не хочет знать никаких задач, его любимая фраза «Я никому ничего не должен» почти буквально повторяет программный тезис теоретика крайнего анархизма М.Штирнера: «Человек ни к чему не «призван», он не имеет никакой «задачи», никакого «предназначения». Успех серьезнее, он все-таки связан с призванием. Настоящий, жизненный успех – по сути, реализация призвания, поэтому он и требует усилий, не может быть случаен, а приходит в соответствии со способностями и трудом человека. Именно в процессе реализации призвания и вырабатывается личность. Но призвание, пусть даже самостоятельно определяемое, есть то, чему служат. Успех, как и призвание, налагает ответственность (надо быть на высоте положения), ему надо соответствовать. Сегодня о призвании не говорят, это архаично, современный человек не хочет, да и не может, служить, избегает ответственности, он просто ждет удачи, а она никак не связана с целерациональной деятельностью. Стремление к успеху способствует становлению деловых, личностных качеств (self-made man), ориентация на удачу приводит к их деградации. Удача – это то, что приходит в игре, причем не в спортивной, где требуется умение, а в картах, рулетке, лотерее; вот цель жизни, предел мечтаний и вся стратегия деятельности. Не работать над собой, планомерно идя к успеху, а искать, ждать случая. Отсюда во многом и повышенная суетливая социальная мобильность современного общества, постоянная смена рода занятий, места жительства, даже брачных партнеров. Слишком высокая социальная мобильность фактически оборачивается социальной демобилизацией, отказом занимать определенный социальный статус: советская власть верно чувствовала психологию «шабашников» и рвачей, считая таковыми тех, кто «перескакивал» с одного места работы на другое. Сегодня эти люди в основной своей массе опустились на социальное дно, не желая связывать себя определенными обязанностями, отказываясь от участия в общественной жизни. Так рвется ткань бытия, индивид обрывает социальные связи нить за нитью, и общество диссоциирует, превращаясь в совокупность индивидов, в толпу, в массу. Уход от общества, поскольку всякая деятельность есть взаимодействие и носит общественный характер, неизбежно оказывается и уходом от деятельности, оборачивается именно бездеятельностью. А поскольку способ существования человека, личности, есть деятельность, бездеятельность провоцирует уход, отказ от своей натуры (в современной психиатрии есть такой диагноз – демобилизация личности), что, кстати, проявляется в фальшивых поисках себя, в массовом алкоголизме и наркомании и вообще в мании развлечься, расслабиться. В то же время социальная мобильность, смена статусов (рода занятий, образования, места жительства, семейного положения) не есть нечто внешнее по отношению к личности, напротив, занимаемые человеком статусы есть то, что ее составляет. Дело обстоит не так, что личность меняет статусы, как говорится, как перчатки: занимая в обществе определенное положение, личность обретает, формирует собственную определенность. Чрезмерная социальная мобильность приводит поэтому к внутренней опустошенности и является ее показателем. В ориентации на случай в значительной степени и духовная причина криминализации общественного сознания. Подобное мироотношение, расчет на удачу, «фарт» и составляют специфику уголовного мира, определяют его образ жизни и представляют собой ключевое отличие психологии преступника, «джентльмена удачи», от психологии работника. Удача асоциальна: чтобы ее ждать, не нужно уживаться с другими. Удачу ждут в одиночку, для этого никто не нужен, скорее наоборот, как в рулетке: если выигрыш выпал одному, то у других – неудача. Поэтому удача разобщает. Успех же может быть общим, на него вполне можно работать сообща, командой, группой, нацией, даже человечеством. Цивилизация досуга На наших глазах игра становится фундаментальным образом бытия, превращается в ключевое понятие онтологии, так же как в эпоху Просвещения таким понятием был закон. А кон-венциональность истины в гносеологии превращает игру в основной феномен человеческого бытия в антропологии. Игра, наверное, самое модное понятие в новейшем человекознании, хотя это не специфически человеческое явление – играют и животные, а больше всего дети (детеныши). Игра и есть собственно детский феномен, условная, искусственная реальность, способ бытия в непонятном, немножко колдовском и, самое главное, произвольном, безответственном, необременительном мире, где возможны чудеса и нет необходимой связи между поступками, наличным состоянием и последствиями, будущим. Кстати сказать, специфическое суеверие, мечтания о счастливом случае и неспособность к систематическим усилиям есть особенность именно детской психологии. Играют, конечно, не только дети – во взрослом мире игра всегда была отдыхом от этого мира. Сегодня, когда стирается не только моральная, но и онтологическая грань между условным и безусловным, когда целью жизни становится отдых (говорят даже о «цивилизации досуга»), игра превращается из средства в цель, и жизнь становится игрою. Соответственно поднимается статус артиста, появляется невиданное, невозможное ранее сословие профессиональных игроков – профессиональных спортсменов. Артисты, спортсмены, телеведущие, всякого рода шоумены – неотъемлемая и самая заметная, «передовая» и не случайно, конечно, самая высокооплачиваемая часть современной элиты. Они – «посланцы мира», «благотворители», «оракулы». Они – законодатели мод, образцы жизненных стандартов и поведенческих стереотипов, те, кто живет настоящей, т. е. свободной (на современном языке – беззаботной), творческой (прихотливой, капризной) жизнью. Среди них вынужденно и слепо ищет себе кумиров молодежь. И если прежде считалось необходимым постоянно напоминать детям, что жизнь не игра и что ничего не дается без труда, то сегодня, в эпоху экзистенциального наступления удачи, господствует другая педагогика и неизбежной становится нарастающая инфантилизация массового сознания. Красноречивое явление – растущая популярность компьютерных игр не только у детей, но и у взрослых (или у больших детей?). Нетрудно догадаться, чего можно ждать от поколения next, которое вырастет в компьютерном мире. Успех выделяет личность, а удача всех уравнивает, поэтому в обществе успеха возможна относительная стабильность социальной структуры. Общество удачи гомогенно, его структура расплывчата, это, собственно, толпа, в которой у каждого есть свой шанс. В этом, кстати, и онтологическая укорененность, экзистенциальная адекватность демократии, причина ее популярности у человека-массы, будь он философом-постмодернистом, художником-авангардистом, нуворишем-выскочкой, киллером или бомжом. Показательна ситуация в масскультуре, из которой черпает свои жизненные представления человек толпы. Там «звезд» фабрикуют буквально из ничего, не требуя ни таланта, ни особых усилий, – нужен просто счастливый случай. «А ведь и я мог бы выиграть миллион, или мои дети! – думает «средний» человек. – Если бы только улыбнулась удача!» В мире успеха была необходима свобода для проявления личных качеств, ее добивались, поэтому она стала ценностью – вначале творческой, затем научной и экономической. Отсюда политическая активность: в том рациональном мире человек хотел сам решать. И само государство предстало как дело рук человеческих, поэтому пришла яркая эпоха революций. В новейшие времена революций не будет, как не было до них. Основным способом социального управления становятся стимулирование и манипулирование. Если свобода Просвещения – модерна предполагала свободу деятельности, личную ответственность и возможность работать на себя, то сегодня свобода – это свобода бездеятельности, она состоит в возможности не работать, находясь вдалеке от ответственности и от духовных и творческих усилий, с тем чтобы не участвовать в «труде и обороне», но удовлетворять тем не менее свои желания. Мир удачи принципиально предоставляет такую возможность, не требуя для ее реализации никаких условий. Поэтому свобода становится не нужна, она заменяется комфортом, борьба, как таковая, оказывается бессмысленной, а вместе с тем пропадает и интерес к общественно-политической жизни. Никакой результат выборов не помешает ловить удачу, поэтому идти на них ни к чему, а уж тем более на демонстрации ходить. Власть переходит ко все более символическим субъектам с диффузно-коллективной «ответственностью». Сегодня высшая инстанция – «мировое сообщество» (субъект, вообще не поддающийся определению-ограничению, не имеющий лица), которое уже отменяет государственный суверенитет и постепенно размывает государство как политическую форму. Оно, по определению, ответственно лишь перед самим собой и обладает в принципе неограниченными полномочиями. Здесь нет разделения властей и принимаемые решения не предусматривают апелляции. Власть удаляется все дальше, индивид все больше утрачивает конкретные возможности реального влияния на жизнь общества и на свое место в нем. А руководящим принципом западной политической деятельности становится беспринципность. Но это далеко не макиавеллизм, ибо Макиавелли говорил о цели, которая и оправдывает средства. Сегодня фигуранты политической арены на деле даже не ставят перед собой вообще каких-либо надиндивидуальных целей, они просто играют роли, делают свою работу. Политика низводится до средства, одной из профессий, разновидности бизнеса. Время политических партий проходит, они превращаются в филиалы корпораций, своего рода деловые клубы или наспех собранную массовку, призванную обеспечивать, «легитимировать» бенефис одного артиста. Наверное, самой яркой иллюстрацией может служить ЛДПР В.Жириновского – «звезды» российской политической сцены. В государстве удачи историю заменяют светские новости, сводящиеся к рассказу о новых покупках и сексуальных приключениях поп-звезд: здесь все в одной куче – спорт и теракты, природные катаклизмы и войны, биржевые скандалы и неизвестно откуда берущиеся финансовые кризисы. Реальность превращается в шоу. Вместо политической борьбы – политические скандалы и закулисный партийный торг: все решают технологии, выбор делается по случайным обстоятельствам, электорат становится объектом манипулирования. Обществом овладевает политическая апатия, причем не только массами, но и так называемой элитой. Впрочем, в обществе удачи, строго говоря, не может быть элиты: оно не столько демократично, сколько анти-элитарно. Современная элита принципиально состоит из выскочек, из тех, кому «подфартило». Это правило. В этом невиданном ранее в истории обществе заканчивается политика, которая всегда была полем борьбы элит. Заканчивается и сама история, ибо исчезает ее интрига – борьба идей, исчезают ее персонажи – лидеры, которые превращаются в ловцов удачи. Другими, в сущности, были лидеры первой половины XX в. Эти люди, имевшие цель и всю жизнь шедшие к цели, борцы, верившие в свое предназначение, работали для своей звезды и жертвовали для идеи в России, на Западе и на Востоке. Достаточно назвать имена Ленина, Сталина, Мао Цзедуна, Ганди, Черчилля, де Голля, Рузвельта. Все это настоящие руководители, люди с собственными программами, исторические деятели. Современные же Биллы и Тони, демонстративно невыдающиеся люди, официально озабочены лишь снижением налогового бремени да привлекательностью своего телевизионного имиджа. Ни у кого из них нет идеи, программы, да и просто своеобразия. Даже их уменьшительные самоназвания (Тони) не удивляют своей нарочитой простотой, в сущности, они адекватны своим носителям. Этот дефицит личностей закономерен и имеет глубинные причины в психологии западного человека эпохи постмодерна: его характернейшей особенностью является мода на поиски себя. Человек удачи очень любит ими заниматься и если не постоянно, то периодически пребывает в этом состоянии. Однако его поиск не дает успеха, ибо, ища себя, современный человек не знает – кого и что, собственно, он ищет. Он не знает даже того, кем он хочет быть, не говоря уже о том, что не задумывается над тем, кем он может быть, и уж тем более над тем, кем он должен быть! Ему совершенно чуждо понимание того, что все это связанные вещи. Человек удачи даже найти себя надеется при помощи удачи, счастливого стечения внешних обстоятельств, он не в состоянии понять, что себя не ищут, а создают (вырабатывают) в процессе работы над собой. А для того, чтобы эта работа стала возможна, необходим ответ на вопрос «Зачем?» и, конечно, ответственное осознание собственного несовершенства. У человека удачи нет ни того, ни другого, ибо он, по определению, не хуже других. Это – полый человек, оболочка, лицо, сведенное к телу, не случайно находящемуся едва ли не в центре внимания современной философии. Проблема особенно бросается в глаза там, где, казалось бы, человечности должно быть больше всего – в современном искусстве Запада, однако оно представляет собой тотальное отрицание того, что было искусством прежде. И если правильно считается, что возникновением искусства было отмечено пробуждение человеческого духа, то приходится думать, что конец искусства, наблюдаемый сегодня, предвещает исчезновение человеческого в человеке. Но мы, слава Богу, живем на Востоке, однако проблема от этого не становится меньше, потому что весь мир сливается в одно целое, и если колокол звонит, то, может быть, он звонит уже для каждого из нас. (Голубев С. Проблема человека. // Беларуская думка. – 2004. – № 10)